Чтение онлайн

У противоположной стены, на кафедре стоял человек, такой же худой, как и он сам, с бородкой, как у Феликса Дзержинского и говорил, видимо, что-то очень важное для этих людей, потому что каждую его фразу они встречали энергичным, одобрительным гулом. Но оратор, кажется, не видел их, не слышал их реплик — его полубезумные глаза, глядящие поверх голов этих пролетариев, казалось, освещали капеллу, словно прожекторы. Лицо быстро багровело от возбуждения.

«Придется задержаться, — подумал Чехович, — когда еще доведется увидеть и услышать Яна Гуса во плоти»? Остался и стал слушать.

Не часто ему приходилось сталкиваться с языковым барьером, однако это был именно такой случай. Контингент в капелле собрался довольно однородный, судя по внешнему виду, подавляющее большинство составлял местный пролетариат, «не разумевший» по-латыни, и Гус говорил на чешском, которого «не разумел» уже Чехович. Помогали родной и близкий по звучанию, польский и природная восприимчивость Эдварда к языкам. Внимательно вслушиваясь в речь Гуса, он понимал ее смысл.

— Чехи в королевстве должны быть первыми в должностях… Пользоваться особыми привилегиями в управлении… Студенты-чехи… преимущества перед студентами — немцами… Карлов университет… Руководство… Немецкие преподаватели… Король чешский… Чешский народ… Во главе, а не в хвосте… Выше немцев, а не ниже… Управляться чешскими законами, а не немецкими…

Все сказанное Гусом, находило живой отклик у слушателей, не стеснявшихся выражать свое одобрение «и словом, и делом».

Проповедь, которая по правде говоря, больше была похожа на митинг, закончилась, народ стал вываливаться из ворот капеллы. Чехович, вынесенный толпой наружу, остановился, чтобы перевести дух и глотнуть свежего воздуха после духоты помещения.

«Да уж… Жан-Мари Ле Пен — отдыхает», — подумал он. Национальный герой Чехии, оказывается, еше в самом начале 15-го века в совершенстве владел всеми современными политтехнологиями. Эх, поспешил родиться!

Позади него, кажется, снова что-то происходило. Чехович обернулся и увидел выходившего из капеллы Гуса в окружении десятка мужчин и женщин — вся компания что-то оживленно обсуждала. Похоже, проповедь продолжалась, теперь — «в узком кругу». Эдвард незаметно присоединился.

Он шел рядом с Гусом и подавлял в себе желание протянуть руку и дотронуться до него. Ощупать пальцами его лицо, бородку, одежду — как это делают обычно слепые. Только сейчас Чехович начал понимать значение того дара, который он приобрел, благодаря дырке в голове. В Петербурге и Гарварде была теория — думал он, — теперь начинается практика. Чего стоят все эти диссертации и монографии о Гусе и гуситском движении, если я только что слушал его самого. В подлиннике! Если я могу сейчас даже поговорить с ним. Взять у него интервью, черт бы меня побрал!

Тут же вспомнилось, как читая труд одного известного французского историка о Гусе и гуситских войнах, написанный уже лет сто пятьдесят назад, ему не давало покоя чувство, что не так здесь все просто, как пишет автор, да и сам автор знает, что не так, но что-то не договаривает. Эдвард никак не мог понять тогда, что именно не так? Сейчас, после того, как услышал самого Гуса, глядя на профиль этого человека, действительно похожего на профиль «железного Феликса», Эдвард, наконец, понял это…

Очень странное состояние — ощущать себя пророком, знать, что через семь лет человек, идущий сейчас рядом, будет сожжен на костре — сожжен, можно сказать, по собственному желанию. Кардиналы, епископы — разве что, не сам Папа Римский уговаривали его подписать отречение, идя следом чуть не до самого места казни. Впрочем, пап тогда (то есть, сейчас!) было аж целых три, и они были заняты борьбой друг с другом — возможно, только поэтому их и не было в числе «просителей» (Чехович представил себе эту картинку — Ян Гус гордо шагает к помосту аутодафе, а за ним, сбившись в кучу — отцы церкви, жалобно гундосящие хором: «Подпиши, Ян! Ну, подпиши, что тебе стоит»!). «Отцы» тоже не были лишены политического чутья — понимали, к чему может привести казнь «лидера простого народа»…

Имя Киршнера, произнесенное кем-то из собеседников Гуса, прервало полет его воображения — и тут Чехович обнаружил, что толпа, окружавшая проповедника, рассосалась и рядом с ним осталась только одна маленькая — меньше Гуса и даже меньше самого Чеховича — женщина. И фамилию, так хорошо уже знакомую Эдварду, произнесла именно она.

Он тут же «отстал» от Гуса и его собеседницы, понимая, что «третий лишний» может прервать их разговор, но пошел следом, моля бога, чтобы они где-нибудь остановились и он смог подслушать хоть что-нибудь. Гус и его спутница вышли к берегу Влтавы — и тут действительно остановились. Место было безлюдное и увы, совершенно пустынное — спрятаться было негде. Несколько деревьев стояли метрах в двадцати от них, отделяя берег от дороги — Эдвард постарался скрыться за ними, без всякой надежды что-нибудь услышать. Но — услышал.

Женщина говорила возбужденно и очень громко — на пустынном берегу, даже на таком расстоянии ее было хорошо слышно. Эдвард снова собрал в кулак все свои лингвистические способности.

— Дьявольская книга! — донеслось до него.

Гус что-то спросил — он, в отличие от собеседницы, говорил тихо. Та закричала еще пуще…

Вот что удалось услышать и «перевести» Чеховичу.

Собеседница Гуса работала прислугой в доме Киршнера и во время уборки в его кабинете нашла на столе «дьявольскую книгу». На вопрос Гуса, почему дьявольскую, она объяснила, что грамотная, но не могла ее прочитать — книга написана не обычными буквами, а «на языке дьявола».

— Может, на латыни или на каком-нибудь другом языке? Люди образованные обычно знают несколько языков…

— Нет — она энергично замотала головой, — это не латынь!.. Это не язык!..

Тогда Гус, по-видимому, попросил, чтобы она провела его в дом Киршнера, когда того не будет, и показала книгу. «Уборщица» немца сказала, что это лучше сделать утром, когда тот в университете. Договорились встретиться прямо у дома, завтра, «как только рассветет» — и разошлись.

Чехович тут же сообразил, что «уборщица» может привести его к дому Киршнера и незаметно пошел следом за ней — уже начинало темнеть, и шансы найти в темноте, даже без фонаря (вот о чем забыл!) дом со львом и арфой над воротами, были близки к нулю.

Женщина снова прошла мимо Вифлеемской капеллы, и минут через десять свернула в узкую улицу, на которой, как тут же сориентировался Чехович, действительно находился университет. Он шел шагах в двадцати за ней, стараясь прижиматься к стенам домов. Впрочем, здесь уже было совсем темно, и даже если бы она оглянулась, вряд ли заметила бы преследователя, особенно такого «миниатюрного», как он.

Эдвард старался ни на секунду не упускать ее из виду, но неожиданно она исчезла — просто растворилась в темноте.

Он постоял минуту на совершенно пустой, темной улице, затем снова двинулся вперед, прошел два дома, на которых не было никаких «опознавательных знаков», и над воротами третьего увидел вожделенное изображение со львом и арфой.

Казалось, что в доме никто не живет — все окна были темными, ни малейшего огонька внутри.

Чехович подождал еще немного, чтобы не приходить сразу вслед за «уборщицей», а заодно и справиться с волнением, затем подошел к воротам, нашел шнурок от звонка и не слишком решительно потянул за него. Также робко вверху звякнул колокольчик — и стало еще тише, чем было.

Он, как обычно в таких случаях, растерялся, не зная, что делать дальше, но тут в недрах дома послышалось какое-то движение, а затем звуки шагов — кто-то, тяжело кряхтя, спускался по лестнице. С той стороны что-то коротко громыхнуло, лязгнуло — и дверь медленно отворилась.

Эдвард зажмурился от света, который после темноты улицы казался особенно ярким. На крыльце стоял очень пожилой и очень полный человек, и подняв над головой фонарь, изучал гостя.

— Здравствуйте… Я к господину Киршнеру — произнес Чехович, стесняясь, как ребенок, которого заставили читать стихотворение перед гостями.