Чтение онлайн

Еще несколько секунд, молча, с недовольной гримасой на лице, старик продолжал рассматривать его. Эдвард почувствовал себя насекомым, изучаемым под микроскопом. Наконец, швейцар опустил фонарь и не слишком вежливо ответил:

— Хозяина нет дома. Обещал вернуться завтра, к вечеру. — Потом, кажется, немного подобрев, добавил:

— Может, передать чего?

— Я приду завтра вечером — это и передайте, — сказал Чехович. — Извините за беспокойство.

Толстяк хмыкнул так громко, что он услышал это, уже удаляясь от дома.

Что же делать? — думал он, медленно шагая по совершенно пустой и темной улице. Завтра утром «уборщица» покажет рукопись Гусу, и… Что предпримет «национальный герой Чехии»? Возможно, решится даже выкрасть манускрипт, ведь он ему необходим, как «вещественное доказательство» того, что Киршнер — колдун. Можно, конечно, завтра все рассказать Киршнеру — и про Гуса, и про его «уборщицу», и про их разговор на берегу — но рукопись это все равно, уже не вернет…

Но сейчас прежде всего, необходимо было подумать о ночлеге — и Чехович, ускорив шаг, свернул по направлению к уже знакомому постоялому двору.

Заведение бвло на месте — он узнал и хозяина, и здоровяка Матея, хотя, они его наверняка успели забыть, ведь со времени его первого посещения, «здесь» прошло уже четыре года. И даже цены не изменились — заплатив снова полтора гроша, Чехович выбрал ту же комнату, что и в первый раз, и Матей отправился готовить гостю ужин.

Он сел на топчан с лежащим на нем матрацем, сразу же вспомнил свою первую ночевку здесь, и подумал: «Хороший хозяин, сено у него всегда свежее»!

В голове начал складываться план действий, который можно будет предложить Киршнеру, если после визита Гуса в его дом завтра утром, рукопись действительно исчезнет. «Дьявольскую книгу» вполне можно объявить каким-нибудь римским или греческим манускриптом, над которым работает магистр Киршнер. Визит в дом Гуса в сопровождении «уборщицы» в отсутствии хозяина, тоже легко доказывается свидетельством толстяка-швейцара. А исчезновение рукописи… Разумеется, никто не станет обвинять самого Гуса — ректора университета. А вот служанку… Обвинение в воровстве, да еще у своего хозяина!.. Чеховичу даже стало искренне жаль бедную женщину.

Ужин, принесенный вскоре Матеем, на этот раз немного отличался от того, который ему подали здесь четыре года назад. Рыба и хлебные лепешки остались на месте, вместо чашки с бобами была чашка с орехами, а еще — кусок пирога с каким-то мясом, видимо — к вину. Уничтожив все, кроме вина (так как после предыдущей «дегустации» прошло уже около месяца, на этот раз Эдвард был смелее), он завалился на матрац с душистым сеном и тут же уснул.

Труднее всего было знать, что вот сейчас, возможно, Гус с «уборщицей» находятся уже в доме Киршнера и подлинник рукописи может быть навсегда потерян, а ты ничего не можешь сделать. Весь следующий день он прожил с этим чувством, периодически поглядывая на свои часы («уму непостижимо, как они обходятся и еще лет двести будут обходиться без точного времени!») — торопил момент, когда можно будет отправиться к магистру и не ждать развития событий, а самому влиять на них.

А пока оставалось только постараться провести с пользой то время, которое у него было — ведь не многим ученым — медиевистам удается получить информацию о средневековье из самого «первоисточника». Многое все равно оставалось закрытым для Чеховича — он не мог, например, изнутри узнать о жизни университета или о быте людей. Впрочем, совершенно доступным было нечто более важное, что заменяло, по крайней мере, отчасти, все остальное. Центр жизни, душа и сердце средневекового города — рынок.

Даже в наши дни, когда разнообразные формы торговли — сетевые магазины, супер-и гипермаркеты, шоурумы, выставки и прочие бутики — разделили всех покупателей по ценовым и социальным «сегментам», нигде так ярко не проявляется национальный характер, культурные традиции и местные особенности народа, как на рынке (чего стоят хотя бы одесский «Привоз» или базары в Средней Азии!). А в средневековом городе рынок был единственным местом снабжения для всех. Было еще только одно место, которое также уравнивало ремесленника и купца, благородных и простолюдинов — кладбище. Но туда человек попадал, мягко говоря, не каждый день и не по своей воле, а на рынке проходила значительная часть его повседневной жизни. Именно на рынок направился Чехович утром следующего дня и провел на нем почти все время, остававшееся у него до визита к Киршнеру. Оказавшись здесь в прошлый раз, он чувствовал себя ребенком, которого впервые привели в зоопарк, и это детское любопытство вытеснило в нем способность к анализу ученого. Теперь же он мог уже позволить себе быть наблюдателем и исследователем. Свои наблюдения он незаметно наговаривал на портативный диктофон, помещавшийся в ладони, хотя и сам не знал, где можно будет их использовать. Не сошлешься же в научной работе о средневековом городе на свой собственный опыт!

«Вечер» — понятие растяжимое, особенно, в средневековом городе. Но когда совсем стемнело, улицы Праги опустели, а его собственные наручные часы, лежавшие на дне «котомки», показывали почти восемь, Эдвард решил, что пора.

К счастью, небо было ясное, луна — почти полная, и это отчасти компенсировало отсутствие у него фонаря. Не без труда, но он нашел дорогу к дому со львом и арфой над воротами, ставшему для него за эти сутки почти родным. За «веревочку» на этот раз, дернул более решительно. Весело отозвался сверху колокольчик, после некоторой паузы внутри закряхтело, заскрипело, лязгнуло — и в открывшейся двери возник знакомый уже швейцар.

— Господин Киршнер дома?

Что значит — опыт! Чехович почувствовал себя старожилом средневековой Праги, представителем сословия… ну, скажем, людей свободных профессий.

— Хозяин велел никого не принимать — торжественно произнес старик, подняв фонарь и разглядывая его так, словно желал во что бы то ни стало найти в госте порок, которого не заметил вчера.

— Передайте ему, что я — от Камиллы Анежской, его ученицы. — Чехович сам удивился своей находчивости.

— Ожидайте тут — нехотя отозвался толстяк после долгой паузы, в течение которой, очевидно, решал, не лучше ли просто выгнать надоедливого посетителя взашей.

Дверь захлопнулась, внутри лязгнул засов.

«А что, если он просто пошел досыпать»? — подумал Эдвард, оставшись в одиночестве на совершенно пустой и начавшей казаться жутковатой улице.

На этот раз дверь распахнулась неожиданно, без всяких предварительных звуков. Старик, заслонявший весь дверной проем, посторонился и жестом пригласил Чеховича войти. Эдвард поднялся по ступенькам крыльца и вошел в дом. Пока швейцар запирал за ним дверь, он успел осмотреться.

Справа, в полумраке помещения едва виднелись несколько ступенек винтовой лестницы, верхняя часть которой растворялась в темноте. Он догадался, что это именно она так жалобно скрипела каждый раз, когда толстяк — швейцар спускался открывать входную дверь. Налево — контуры двери, ведущей уже видимо, в жилые помещения и кабинет хозяина, и за ней угадывался слабый намек на какой-то свет. Швейцар, тем временем, справился с дверными запорами, снова поднял в руке фонарь и, проходя мимо Чеховича, коротко бросил:

— Идите за мной!

Следом за стариком, Эдвард вошел в ту самую дверь, контуры которой просматривались напротив лестницы. За ней оказалась большая, полупустая комната, похожая на гостиную. Пройдя ее по диагонали, швейцар остановился перед еще одной дверью, на этот раз — закрытой, и повернувшись к Чеховичу, сказал:

— Хозяин ждет!

Затем, видимо посчитав свои служебные обязанности выполненными, побрел обратно, сгорбившись, неся в опущенной руке ненужный больше фонарь.

Чехович подошел к двери и, сделав глубокий вдох, словно собирался нырять, постучал.

— Войдите! — немедленно ответили ему.

Он открыл дверь и шагнул в комнату. За большим письменным столом, в резном кресле с очень высокой спинкой, похожем на трон, сидел человек лет шестидесяти, с большим, почти голым черепом, длинным, сильно сужающимся книзу лицом, длинным, крючковатым — почти как у самого Чеховича — носом и втянутыми, плотно обтягивающими скулы, щеками. Сильно контрастировали с этим обликом глаза человека — спокойные и добрые. На стене, справа и слева от хозяина, висели два ручных фонаря, но света давали мало — лишь блики от них на его лысине в сумраке кабинета, придавали его облику еще более торжественный вид. «Вот с кого иконы пророков писать!» — подумал Эдвард.

— Здравствуйте, — сказал он, скромно остановившись у двери. — Простите, магистр, что беспокою вас в такой поздний час, но дело важное, и оно касается не только меня, но и известной вам монахини, Камиллы Анежской… Да и вас тоже.

Киршнер встал из-за стола — он оказался очень высоким и очень худым — и медленно подошел к Чеховичу. Долго глядел на него, слегка прищурившись, и как показалось Эдварду, с жалостью — так глядят обычно на человека не при встрече, а при расставании, например, провожая на войну.