Чтение онлайн

— Вставай, — говорю тихо, почти ласково. — Разговор есть.

Он смотрит на меня, и в его глазах — паника. Правильная, нужная мне паника. Он знает, зачем я пришёл. Он знает, что сегодняшний день с Аминой не пройдёт даром. И он чертовски прав.

Ратмир сидит за столом на кухне, разбитый, притихший, но в глазах всё ещё плещется что-то наглое, несломленное. Я стою напротив, опираясь спиной о холодильник, скрестив руки на груди. Смотрю на него в упор, давая время прочувствовать ситуацию, пропитаться страхом, осознать, что сейчас здесь не просто разговор.

Внутри меня всё бурлит, как лава в жерле вулкана, готовая выплеснуться, сжечь, уничтожить всё на своём пути. Она поднимается откуда-то из-под рёбер, горячая, тяжёлая, обжигающая, стучит в висках, сжимает горло спазмом, требует выхода. Я чувствую, как желваки ходят на скулах, как зубы сжимаются до скрежета, как кулаки сами собой так, что он их не видит. Хочется перегнуться через стол, схватить его за глотку и сжимать, пока не услышу хруст. Хочется стереть эту наглую усмешку с его поганого лица. Хочется, чтобы он захлебнулся собственной кровью за каждую её слезу, за каждую минуту её сомнений, за каждый её страх.

Но снаружи — лёд. Абсолютный, арктический, непроницаемый лёд. Лицо не выражает ничего. Ни гнева, ни ненависти, ни даже презрения. Только пустота. Только холод. Только ожидание. Я смотрю на него так, как смотрит удав на кролика — без злобы, без эмоций, просто констатируя факт: ты уже мёртв, просто ещё дышишь.

— Видел сестру сегодня? — спрашиваю спокойно, будто интересуюсь погодой.

Он мнётся. Отводит взгляд, трогает разбитую губу, шмыгает носом. Пальцы дрожат, когда он проводит по кровоточащей ссадине. И в этом молчании — всё. Он уже понимает, что наболтал какой-то херни. Что переступил черту, за которой для таких, как он, начинаются большие проблемы.

— О чём говорили? — продолжаю давить. Голос ровный, но в нём уже слышен металл.

Ратмир молчит. Дышит тяжело, сбивчиво, грудная клетка ходит ходуном. Поднимает на меня глаза, пытается найти оправдание, но встречает только ледяную пустоту.

— Я… ну… просто… — заикается он, облизывая разбитые губы.

— Говори, — роняю коротко.

И он ломается. Слова вылетают из него, захлёбываясь кровью и слюной, пока он рассказывает, что сказал Амине. Что она простая, пустая, что её удел — рожать детей и сидеть дома. Что я её не полюблю никогда, потому что таких, как она, не любят. Их используют.

Слушаю и чувствую, как внутри поднимается та самая тёмная волна, которую я так долго сдерживал. Она заливает грудную клетку, стучит в висках, требует выхода. И я понимаю главное: этот человек никогда не даст покоя Амине. Никогда. Сейчас он здесь, разбитый, притихший. Завтра залижет раны, послезавтра снова выползет. А когда выйдет его батя — тот ещё подарок судьбы, они сядут на неё вдвоём. Будут мотать нервы, шантажировать, запугивать. Каждый раз бить морду — не вариант. Слишком утомительно. Слишком предсказуемо. Слишком… мелко для того, чтобы решить проблему раз и навсегда.

Достаю из кармана перчатки. Медленно, не торопясь, натягиваю на руки. Чёрные, тонкие, идеально сидящие, как вторая кожа. Следов не оставят — я здесь ни к чему не притрагивался, вошёл, ударил, стоял у холодильника. Обувь специальная, подошва которой не оставляет характерных отпечатков. Всё продумано. Всё чисто.

Ратмир цепенеет, наблюдая, как я беру грязную тряпку со стола. Наверное, ею мыли пол, настолько она серая, засаленная, вонючая. Формирую кляп, проверяю на прочность. Глаза Ратмира расширяются, когда до него начинает доходит, что это не просто разговор. Он сжимается, втягивает голову в плечи, как животное перед забоем.

— Ты… что ты собираешься делать? — голос срывается на хрип, в нём уже не наглость, а животный ужас. Ноги под столом начинают мелко дрожать, я вижу эту дрожь, чувствую запах страха, который проступает сквозь перегар.

Усмехаюсь. Одним уголком рта. На глаз прикидывая, залезет ли кляп сразу в рот или придётся протолкнуть, силой засунуть.

— Давно мечтал побывать в роли мясника, — говорю тихо, почти задумчиво. — Посмотрим, как у меня получится.

Ратмир дёргается, пытается вскочить, но я в один шаг преодолеваю расстояние между нами. Рука ложится на плечо, пальцы сжимаются так, что он чувствует каждую фалангу, каждое сухожилие — бесполезно дёргаться, бесполезно пытаться, он даже не сдвинется с места. Хватка мёртвая, не оставляющая иллюзий.

Второй рукой, не глядя, беру тряпку и одним движением запихиваю кляп в рот, пока он мычит, пока бьётся в агонии, пытаясь вырваться. Бесполезно. Я сильнее. Намного. Настолько, что он даже не представляет.

Он прижат к стулу, глаза выпучены до такой степени, что, кажется, лопнут сосуды, зрачки бешено мечутся, ища спасения. Из-под кляпа вырываются только приглушённые всхлипы, какие-то бессвязные звуки, в которых невозможно разобрать ни слова. Тело мелко трясётся, ноги скребут по полу, но это только агония, только рефлексы.

Смотрю в испуганные глаза — долго, не мигая, давая ему провалиться в этот взгляд, утонуть в нём. Потом медленно перевожу взгляд на стол, где на разделочной доске лежит большой нож. В хлебных крошках, с деревянной рукояткой, заляпанный жиром после ужина. Идеально. Следов моих не останется, только его. Только его кровь, его отпечатки, его нож, которым он резал хлеб, не зная, что им будут резать его.

Кладу его левую руку на стол. Ратмир прослеживает мой взгляд и начинает елозить на стуле, мычит громче, отчаяннее, пытается выдернуть руку, но я держу крепко, почти до хруста в запястье. Лезвие ложится на указательный палец. Ровно, точно, между фалангами — я знаю анатомию, знаю, где пройдёт чище, где меньше сопротивления, где быстрее.

Одно движение. Короткое, резкое, без замаха. Хруст. Кровь. Глухой, звериный вой сквозь тряпку. Потом средний. Снова хруст. Снова кровь.

Пальцы падают на стол отдельно от руки, и я слышу, как они стукаются о дерево — два тихих, почти невесомых звука. Ратмир бьётся в истерике, но я уже беру правую руку.

Указательный. Средний. Четыре пальца. Два с каждой стороны.

Теперь он может только просить, только мычать, только смотреть. Человек, который не может держать ручку. Который не может считать деньги. Который не может ударить женщину, потому что кулак больше не сжимается как надо. Который не может написать жалобу, заявление, донос. Который никогда больше не будет работать, не будет зарабатывать, не будет самостоятельным. Приговорён к пожизненной зависимости. Беспомощный, жалкий, ничтожный.

Ратмир в полуобморочном состоянии. Глаза закатываются, тело обмякает на стуле, голова падает на грудь, но дыхание ещё есть — я слышу, как воздух с хрипом проходит сквозь кляп. Жду пару секунд, давая ему прийти в себя. Пульс на шее бьётся неровно, часто, но живой. Значит, всё правильно. Доза боли рассчитана верно.

Подхожу ближе. Наклоняюсь почти к самому лицу, чтобы он видел мои глаза. Чтобы запомнил навсегда, до конца своих дней, в каждом кошмаре, который будет ему сниться.

— А теперь, — говорю тихо, едва слышно, почти ласково, — чтобы ты больше никогда не говорил гадостей моей жене.