Чтение онлайн

больших до малых людей, давно уже приспособилось всем своим

экономическим укладом.

Начальник прикрывающей Кяхту Троицкосавской крепостцы и

блюститель кяхтинского торга с русской стороны майор Перфентьев,

старый служака из сибирских солдат, набрался смелости оспаривать

потребованную Якобием огромную сумму "интереса" в торговле России с

Китаем. Поддержанные Перфентьевым, русские купцы осмелели и сказали:

"Таких денег нам не поднять". Тогда Якобий, сочтя вопросы своего

личного благосостояния делом все же "не казенным", настаивать на

взятке не стал, а принялся бомбардировать Петербург своими донесениями

о подготовке Китая к войне с Россией: "Из Индии уже и слоны приведены

и под Кяхтой спрятаны".

Внимание царицы было поглощено Ближним Востоком и Польшей, -

здесь пролегала кратчайшая и легкая дорога к обмену хлеба на новинки и

моды культурных народов Запада.

– Какая там война с Китаем!.. Дуроломит Якобий! - отмахнулись в

Петербурге, но на всякий случай послали инструкцию: усилить гарнизон

Троицкосавской крепостцы батальоном солдат и двумя сотнями из

уральских - после Пугачева - ссыльных казаков.

Получив это неожиданное распоряжение, правитель канцелярии

Селиванов удивился - "с чего бы сыр-бор загорелся?" Но вскоре разведал

дело, съездил под каким-то предлогом в Кяхту, убедил Перфентьева

написать в Петербург об истинной подоплеке донесений Якобия "о

готовящемся к войне Китае" и сам одновременно отправил письмо в Москву

семейству Соймоновых о "немецкой механике" своего патрона. Часы

пребывания Якобия у власти были сочтены...

– На наших даяниях немец не только живет, но и музыку содержит, и

нас же еще по миру пустить собирается, - возмущались иркутяне, ища

способов свалить чужеземца-сатрапа. - Музыку, твердит, люблю, а

музыкантов своих побираться посылает...

Генерал-поручик Якобий, немецкий ландскнехт, появился в России в

бироновские времена. Для поправки расстроенного состояния он на склоне

лет выхлопотал себе назначение в Иркутск. Привезенный губернатором

оркестр из сорока крепостных музыкантов стал для него воспоминанием о

бироновском раздолье, пользуясь которым он присваивал себе имущество

множества загнанных в Сибирь раскольников и людей более высокого

звания.

Якобиевские служители Эвтерпы* и впрямь бродили по Иркутску

голодные, в поношенных долгополых казакинах, с вышитой на груди

эмблемой многотрудного искусства - желтой флейтой. (* Одна из богинь

греческой мифологии, покровительница музыки и элегической поэзии;

атрибутом ее была флейта.)

– Исполняйте "Stabat mater"* великого Перголезе, и она вас всегда

накормит! - напутствовал своих выучеников якобиевский капельмейстер

синьор Реббиа, отпуская их тайком от хозяина "играть перед кем ни

придется". - А деньги потом пополам... (* "Страдание матери",

патетическая песня скорби.)

На кормление синьор Реббиа жаловаться не мог - как иностранец и

маэстро, он пользовался правом кушать на нижнем конце губернаторского

стола, но в деньгах всегда нуждался; генерал-поручик забывал платить

ему жалованье, так же как крепостным музыкантам выдавать месячину.

После нескольких крупных скандалов на почве увлечения купеческих

дочек генеральскими музыкантами, среди которых было немало молодых к

талантливых людей, пред якобиевскими скрипками и флейтами закрылись

двери богатых иркутских домов. В кабаках посадов и знаменитых

пригородных "хмельниках" по берегу Ангары, где приходилось теперь

музыкантам играть перед простонародием, патетическую "Stabat mater"

слушали внимательно и серьезно, после чего кидали в брошенную на пол

шапку медные пятаки.

Но домой музыканты возвращались с пустыми карманами и пьяные.

Синьор Реббиа сердился и грозил не пускать их больше в город.

– Сарынь на кичку! Не иначе, братцы! Придется по купеческим

амбарам пошарить, чтобы дракона нашего Репья ублаготворить, - подал

мысль Яшка Цыганенок - лучшая скрипка оркестра.

Для этой цели облюбовали прежде всего амбары Шелихова,

славившиеся в Иркутске вывезенными из заморских стран богатствами.

Много дней похаживали вокруг да около шелиховских строений,

высматривая и набираясь храбрости. И как раз через два дня после

размолвки морехода с компанионами сторожа усадьбы приволокли к

Шелихову рано утром нескольких изрядно побитых музыкантов губернатора.

Их поймали с поличным в ночной час, когда они подкапывались под стены

кладовой, заваленной мехами.

Григорий Иванович сидел за столом в гостевой трапезной, самой

большой комнате дома, пестро украшенной заморскими привозными

диковинками, и хлебал наваристые щи с кашей, заправляясь, как он

говорил, на дневную вахту - рабочий день от зари до зари, а то и до

полуночи, если дня не хватало. Ел он по усвоенной в странствованиях

привычке много, но не часто - два раза, а то и раз в день. "Неохота за

столом жизнь проедать, - примирительно отводил он упреки Натальи

Алексеевны, стремившейся вкусными блюдами - ему она всегда готовила

сама - удержать его за столом подольше.

– Тятенька, людей, что по городу с дудками ходят, амбарные

приволокли, - ворвались в комнату дочери Шелихова Аненька и Катенька.

– Страсть смотреть какие - битые, в грязище вывалянные, а в руках

скрипицы держат и дудки такие же, как на груди нашиты, только

черные... У одного, чернявый и красивый собой, под глазом синячище...

Ух, просто жаль его!
– с огорчением вырвалось у старшей Аненьки.
– Ты