Чтение онлайн

Поднялась луна из-за леса, светло стало. Прицелился Иван в бурундучка, стрелу спустил».

— Зачем он в него стрелял?! — не выдержала Ксюша.

Анисья Кондратьевна усмехнулась снисходительно.

— Не попал! Только вторую стрелу взял, а бурундучок человечьим голосом ему молвит:

— Не заглядывайся, Иванушка, на камушки-самоцветы. Не будет от них счастья ни тебе, ни другим людям. Заколдованные эти камни, заклятье на них положено. Лучше пойди ты к Семигору, обещай ему груду самоцветов показать, а он пускай тебе в награду даст вольную и коня доброго. Да не забудь мой наказ: приведешь Семигора на полянку, покажешь ему самоцветы. Тут я свистну. Хватай тогда у него из рук вольную, живей в седло и скачи. Да смотри, назад не оглядывайся.

Поверил Иван бурундучку. Пошел к Семигору. Тот как про самоцветы услыхал, велел управляющему писать вольную Ивану. Еле дотерпел до вечера.

Но под конец забоялся: а вдруг Иван Беглый какую хитрость задумал? И дает наказ своим приказчикам: «Если не вернусь из леса к полуночи, стало быть недоброе со мной приключилось. Бегите тогда ко мне на помощь».

Приказал еще Семигор управителю взять коня резвого, и пошли они на самоцветную гору.

Привязали коня у дороги. Вольную Семигор наготове держит. Иванушка его к полянке подвел. Стоит, время выжидает.

Смотрит, бурундук уже большую грудку камней натаскал.

— Гляди, Семигор, вот они самоцветы!

Видит Семигор, на полянке — целая гора самоцветов. Блестят они в темноте, дивными цветами переливаются. От жадности у купца дыхание сперло. Только бы скорее камушки заграбастать! Не глядя, сунул Ивану вольную и вместе с управителем — к самоцветам.

Свистнул тут бурундучок. Ивану надо бы скорей на коня и скакать без оглядки. А ему страсть охота оглянуться, посмотреть, что дальше будет».

— Вот глупый! — не утерпев, вставила Ксюша. — Говорил ведь ему бурундучок…

— Говорил! — согласно кивнула бабушка. — Хорошо, что у него в руках Натальюшкино зеркальце погодилось. Смекнул он, не оборачиваясь, глянул в зеркальце.

Тут у него со страха чуть ноги не отнялись. На полянке вместо Семигора и управителя стоят два серых камня.

Очнулся Иван, кинулся к коню, отвязал его, на ходу в седло прыгнул. И давай по крутым бокам ногами наяривать…

А как выехал на перевал, вдруг Натальюшкино зеркальце и выпади у него из кармана! Разбилось на сорок осколков, которые побольше, а которые вовсе как искорка.

И стали те осколочки сорока озерами. Которые озера большие, а которые — сохатому один раз испить.

А Иван спасся. Ушел в Сибирь, стал там вольным человеком.

Что с Натальюшкой сталось, — про то нам неведомо. Только с того времени, как сидела она на уступе и тосковала об Иванушке, с той поры и бежит из горы светлый родник. За чистоту и прозрачность назвали его люди Хрустальным ключом»…

Анисья Кондратьевна помолчала, потом, будто поясняя, добавила:

— Сказ этот я еще от своей бабки слышала. Может, теперь уж что и не так рассказала…

— Хорошая сказка! — вздохнула Ксюша.

В костре еще теплились красные угли, подернутые пеплом. Ксюша выпрямилась, расправляя затекшую спину.

— Ох, засиделись мы! Ложись-ка спать, а то завтра будешь ходить, как муха сонная, — поднялась с места бабушка.

В избушке, у самого входа темнел очаг, сложенный из угловатых глыб гранита. В глубину, направо, уходили низкие просторные нары. Бабушка уже разравняла на них старое сено, а Ксюша раскинула по нему холщовый полог.

— Я уж там по углам багульнику кинула, чтобы какие-нибудь уховертки или жуки кусачие вас не побеспокоили, — говорила бабушка. — Ложитесь с миром. А я тут, у костерка, ночь проведу.

Ксюша, не переча, ушла с Матвеевной в избушку. Она легла, по привычке положила под щеку ладонь и закрыла глаза. Еле заметно наносило терпкий, дурманящий аромат багульника. Перед Ксюшей вдруг всплыло сказочное видение: бурундучок, который носит самоцветы; яркая звездочка движется в темноте. Потом привиделась Натальюшка с зеркальцем в руках.

И сразу все смешалось, Ксюша заснула крепким сном.

Анисья Кондратьевна и незнакомый человек еще сидели у костра.

— Удивительные легенды создают люди! Природа в них оживает, звери и птицы говорят, — задумчиво сказал незнакомец. — Фантазией очи расцвечены, словно самоцветами унизаны. А, меж тем, к примеру, народ уральский — суровый…

Бабушка подняла на собеседника короткий зоркий взгляд.

— Суровый, это еще слово не обидное. А частенько про нас говорят несправедливые, напрасные слова. Что народ здесь нелюдимый, на чужое горе неотзывчивый… Неправда это! Люди на Урале сердечные, только дешевыми словами они не бросаются, добротой своей не хвастают. И уж коли про характер уральский речь зашла, надо и то попомнить, что в старые времена наши деды и прадеды бежали сюда от гонителей веры, от помещиков и приказчиков, от солдатчины. Таились беглые по лесам и болотам, людям не доверялись, больше на тайгу-матушку надеялись… Да и природа у нас суровая, погода переменчивая, резкая. Летом солнце зноем палит, зимой мороз на сажень землю промораживает. Уральского человека ничем не удивишь! Вот и привык он и горе, и радость сдерживать. Не сразу его распознаешь… Вот, скажем, знаем мы, что в известном месте должны быть камни-самоцветы. А пойди их найди! Лежат они в каменной шкатулке, под земляным одеялом. Пройдут люди шахту, снимут пустую породу, а там, глянь — самоцветы чистым блеском переливаются, душу радуют. Так и до сердца человеческого не сразу дойдешь…

Незнакомец с живым интересом взглянул на Анисью Кондратьевну.

— Мудрое слово вы молвили. Что уральцы — народ надежный и в работе себя не щадят, я знаю давно. И что молчаливый уральский народ, суровый, — в этом ничего худого нет. Только недоверием своим вы порой людей обижаете. Иной к вам со всем сердцем идет.

— Речь тут не об одном идет, — строго сказала бабушка. — Иной молчит, потому что проверить тебя хочет, чего ты стоишь. А бывает, у человека на сердце такой камень лежит, что ему самое лучшее одному пожить, в лесу, в урмане. В тишине раны скорее заживают… Тут у вас, на сорок девятом километре путеобходчик живет, Парфеныч по отчеству, Белозеров по фамилии. Из нашей деревни он… Вернулся Парфеныч с первой германской войны. Был в деревне один из первых большевиков. Выбрали его мужики в комбед [1] . Начал комбед всеми делами заправлять. Кто из кулаков очень уж злобствовал против Советской власти, того выселили из деревни. В кулацких домах устроили школу, избу-читальню, ясли для детей. Разве могли богатеи с этим смириться? Особенно злобный был человек — Савёл Хрипунов. Он, вишь, закопал в землю хлеб, пудов сто. Решил, пусть лучше сгниет хлеб, чем большевикам отдавать. А Парфеныч как-то дознался про хлеб. Зерно у Хрипунова нашли и вывезли. Савел и пообещал тогда отправить Парфеныча на тот свет… Поздно вечером кто-то выстрелил два раза в окно Белозеровым. И случись так: метили в Парфеныча, а попали в его жену, Татьяну Елизаровну. Тяжко было Парфенычу хоронить жену, хорошо они жили. Ну, а Хрипунова осудили, семью его выслали, Когда стали по деревням колхозы устраивать, выбрали Парфеныча председателем. Так и работал он. Но не все еще горе он испил. Опять война с Германией началась. Пошли воевать два его сына — и оба полегли на ратном поле… Что старику делать? Куда от тоски деться? Сдал он дела в колхозе (война к тому времени кончилась) и ушел в путеобходчики. Живет в глуши, один-одинешенек. Кто его не знает, скажет, угрюмый человек, неотзывчивый. А разве можно к нему с такой меркой подходить?

Наверное, и дальше их разговор продолжался бы, да коснулся незнакомый человек больного места. Спросил, где живет Анисья Кондратьевна. И кем девочка ей приходится? Внучкой?

Бабушка ответила, что живет не здесь, приехала на время, проведать семью покойного сына. Сын на войне погиб. Оставил троих детей. И работник в семье один, — жена путеобходчицей служит. Трудно ей жить, а жить надо.

Черноок (вы уже догадались, наверное, что это был он) встал и беспокойно зашагал мимо костра.

— Извините, как вас зовут? Анисья Кондратьевна! Я тоже на фронте был и знаю, как дорого мы заплатили за победу. На моих глазах падали сраженные вражескими пулями люди. И шли они на смерть, не думая о себе. Но вот во имя тех, кто остался лежать там, на полях сражений, живые не могут забыть об их семьях. Мы за эти семьи в ответе!

Сурово и коротко взглянула на него Анисья Кондратьевна. И он понял этот взгляд, как укор ему.

Часто ли он, с тех пор, как пришел с фронта, вспоминает о навернувшихся домой товарищах? Думал ли он о детях и женах погибших? И Черноок сказал то, что подумал: