Чтение онлайн

Один из ответов принадлежит Карлу Марксу (Karl Marx, 1818–1883): основываясь на политической экономии и теориях XVIII в. о стадиях человеческого прогресса, он игнорировал психологию. Его интересовало, что люди делают и производят, — мир экономических и политических отношений, а вовсе не субъективный мир; это он считал идеализмом и поэтому отбрасывал. В то же время из произведений молодого Маркса, опубликованных и получивших известность лишь через сто лет после того, как они были написаны, становится ясно: сущность критики того мира, который возникал на глазах Маркса, заключалась в том, что мир этот мешал, не давал развиться внутреннему потенциалу человеческой личности. В его размышлениях всегда на заднем плане присутствовала мечта о «воспитании» (Bildung), то есть о развитии умственного мира и выражении его в культуре как подлинно человеческой цели. Но на практике Маркс направил усилия на сокрушение тех политических условий, которые, как он думал, делали эту цель недостижимой, а вовсе не на развитие теории человеческой природы, в которой нашлось бы место и для психологии. Позднее многие авторы, ничуть не менее приверженные идее общественного прогресса, высказывали мнение, что Конт и Маркс были неправы, игнорируя психологию. Напротив, полагали их критики, нам нужна наука — социальная психология, изучающая, каким образом индивидуальная психика взаимодействует с общественными структурами и их изменяет.

Как говорилось в этой главе, еще до начала XIX в. существовали различные варианты понимания человеческого сознания и той деятельности, в которую оно вовлечено. И в Европе, и в Северной Америке бытовали весьма отличавшиеся друг от друга представления о человеческой природе и о том, как ее следует изучать. Многие религиозно настроенные люди по-прежнему верили, что сущность человека — это его душа, и потому, полагали они, наука о человеке, какой бы она ни была, должна основываться на вере, т. е. на истинах, находящихся за пределами рационального человеческого познания. Но многие авторы — частью настроенные религиозно, частью нет — стремились найти способы познания человеческого сознания и деятельности как относящихся к естественному миру. Например, англоязычные авторы нередко ссылались на науку о «сознании», а не о «душе»; они также использовали подчас понятие ментальной философии (mental philosophy), которую, как полагали, можно изучать наряду с естественной философией (natural philosophy) — науками о физическом мире. Немецкоязычные авторы говорили непосредственно о «психологии», создав большой массив научных трудов, посвященных Я и активным способностям рефлексивного разума.

Различия во мнениях были огромны. Так, в Англии Джеймс Милль (James Mill, 1773–1836, отец Джона Стюарта Милля) в книге «Анализ феноменов человеческого ума» (Analysis of the Phenomena of the Human Mind, 1829) подверг систематическому (и очень нудному) разбору различные ощущения, а также то, как из соединения их рождаются наши мысли. Сопутствующие же ощущениям чувства удовольствия и боли, по его мнению, побуждают нас действовать таким образом, чтобы продлить удовольствие и избежать боли. Милль был последователем Бентама и стре- милея к точному количественному знанию о человеке, чтобы на этой основе создать социальный порядок, при котором счастье одного зависело бы от счастья всех других, что могло бы быть достигнуто только в правильно устроенном обществе. Этот взгляд на человеческую природу другой шотландец и критик Милля, Томас Карлейль (Thomas Carlyle, 1795–1881), сравнил с попыткой «перемолоть счастье» — по примеру того, как шлифует деталь машина, детище промышленной революции. В отличие от Джеймса Милля, Карлейль испытал влияние немецкого романтизма, который в поисках человеческого образца обратился к феномену гениальности. Как полагали романтики, деятельность гения заключается не в «перемалывании» фактов, а в спонтанном творении, будь то в области искусства, науки, а также, возможно, в политике или на поле брани. В Англии Сэмюэл Кольридж (Samuel Т.Coleridge, 1772–1834) перенес представления романтиков о сознании в теорию поэзии.

Другие немецкие авторы, склонные к большей рассудительности, — например, философ Иоганн Фридрих Гербарт (Johann Friedrich Herbart, 1776–1841), — стремились понять, как работает сознание, отправляясь от первых начал философии и черпая подтверждение своим представлениям в опыте. В книге «Психология как наука» (Psychologie als Wissenschaft, 1825) Гербарт описывал ощущения и идеи как активные силы, которые соперничают друг с другом, чтобы привлечь внимание сознания, при упорядочивающем воздействии индивидуального «эго». Он считал возможным создание количественной науки об умственных силах, по аналогии с механикой. Как бы то ни было, его философия все еще исходила из идеи единой человеческой души. Сходным образом француз Франсуа-Пьер-Гонтье Мен де Биран (Fran?ois-Pierre- Gonthier Maine de Biran, 1766–1824) доказывал, что в основе умственной жизни лежит переживание единого и активного Я — «1е moi». Утверждения Мен де Бирана были реакцией на сочинения более ранних французских авторов, последователей Локка и Кондильяка, которые, как полагал Мен де Биран, не придавали значения активному ядру человеческой субъективности. И вряд ли случайно, что ему же принадлежат проницательные, проникнутые рефлексией, наблюдения над собой, — впоследствии из всех его сочинений чаще всего вспоминали его дневники. Все это тоже было своего рода психологией.

Из всего сказанного ясно, что единой психологической дисциплины не существовало. Некоторые, как Гербарт, заявляли, что создали психологию как науку, но, хотя Гербарт и пользовался влиянием, его работы не привели к возникновению общественно признанной дисциплины. О существовании той или иной научной дисциплины говорят тогда, когда имеется корпус знаний и исследовательских практик, признаваемый всеми представителями этой дисциплины и транслируемый путем преподавания. Это, в свою очередь, предполагает: наличия социальных институтов — таких как университетские кафедры; стадий карьерного роста для специалистов в данной области; моделей образования и оценки знаний для тех, кто только готовится вступить в данную область; наконец, возможностей делать публикации и сообщения о полученных результатах в академических журналах и на заседаниях научных обществ. В психологии все это возникало постепенно, шаг за шагом, в разных странах появляясь в разное время и в различных формах. Отдельные элементы существовали и до 1800 г.; важные и вполне конкретные шаги (в частности, основание журналов и научных обществ) были предприняты в последние десятилетия XIX в., особенно в Германии и США; однако период бурного роста начался лишь в XX в., и то в основном уже после Второй мировой войны.

Развитие и рост психологии как научной, академической профессии представляет собой лишь одну часть истории. Поскольку предмет психологии — будь то сознание или поведение — затрагивает то, что свойственно всем и каждому просто в силу принадлежности к человеческому роду, то у этой области всегда было не только академическое, но и общественное, публичное измерение. Некоторые современные психологи утверждают, что академическая психология научна, а популярная ненаучна. Но это различие далеко не всегда можно было провести с четкостью. Непрерывные споры о том, какое именно знание «научно», велись, по меньшей мере, с 1800 г. Прийти к согласию было сложно вдвойне, ведь столь значительная часть психологии развивалась как часть практики, стремящейся изменить жизнь людей с помощью медицинской терапии, образования, отбора персонала в бизнесе, брошюр вроде «помоги себе сам», руководств по позитивному мышлению и т. д.

Настоящая книга — история научной и практической психологии в XIX–XX вв., история в восьми главах. В трех первых главах описываются интеллектуальные и социальные условия, благодаря которым научная психология сформировалась в XIX в. как особая отрасль. В главе 2 рассказывается о развитии университетов и академических дисциплин, а также о попытках понять сознание на основе знания о физическом мире, в особенности о нервной системе. В главе 3 описываются различные теории эволюции, ставшие важным интеллектуальным событием. Мысль о том, что человек возник из мира природы, более чем какая-либо другая подкрепляет надежды на то, что наука о человеческой природе возможна, и именно как естественная наука. В главе 4 внимание сосредоточивается на последних десятилетиях XIX в., когда психологические дисциплины сформировались как интеллектуальные и социальные практики — по крайней мере, в Германии и США.

Переходя к обсуждению событий XX в., мы представим более широкую картину развития психологии, не только как академической дисциплины и области научных исследований. В главе 5 рассказывается о том, как люди стали искать способы решения индивидуальных и социальных проблем современности в психологических знаниях и техниках. В главе 6 мы вернемся к научной психологии в узком смысле слова, сосредоточась на тех теориях, создатели которых, подобно И. П. Павлову, утверждали: психологию можно превратить в объективную науку. Как будет продемонстрировано, в разных странах исследователи по-разному формулировали эти идеи. В главе 7 мы обратимся к психоанализу, представив его как попытку прийти к согласию с «иррациональным» в человеческой природе. При этом дается объяснение влиянию Фрейда, а также Юнга, хотя и с меньшей степенью подробности. Глава 8 посвящена социальной психологии, понимаемой как изучение отношений между индивидом — его мыслями, чувствами, поступками — и социальным миром. Эта глава включает краткое обсуждение советской психологии, поскольку именно в Советском Союзе — по крайней мере, в теории — социальная природа человека должна была привлечь к себе внимание. В завершающей книгу главе 9 дается обзор развития психологии за последние полвека и делается попытка связать прошлое с настоящим. Это огромная по своим масштабам задача. Поэтому в данной главе выделяются несколько наиболее важных направлений, например дискуссия о том, насколько человеческая природа определяется биологией и насколько — культурой, а также о том, является ли сознание лишь функцией мозга. Дойдя до этого места, читатель сможет понять, как именно его собственный опыт, его взгляд на психологию и его представление о человеке соотносятся с историей психологии, как она изложена в этой книге. Ведь история, в конечном счете, подобна автобиографии: она повествует о том, как и почему мы стали теми, кто мы есть.

Образование на протяжении всего девятнадцатого века вызывало страстный интерес. Самым лучшим считалось высшее образование в Германии, и поэтому во второй половине столетия на эту страну с завистью взирали современники. Стремясь уберечь свою страну от филистерства и мещанства, английский поэт и деятель образования Мэтью Арнольд (Matthew Arnold, 1822–1888) приводил в пример Германию и то уважение, каким там пользуются образованность и культура. Арнольд писал: «Больше всего восхищает в Германии то, что, несмотря на быстрый прогресс Промышленности, идея Культуры — Культуры в истинном смысле слова — остается живой силой» [цит. по: 120, с. 225]. В России после 1855 г. идеалистически настроенная молодежь воспользовалась плодами либерализации и устремилась в Германию, Австрию и Швейцарию, чтобы, получив там высшее образование, вернуться домой и перестроить собственные университеты по западным образцам. Глубоко униженные поражением, которое нанесла им Германия в войне 1870 г., французы усвоили урок, не в последнюю очередь связанный с преимуществами немецкой системы образования над французской. Италия, после объединения в 1870 г. занятая строительством современного национального государства, привлекла в свои университеты немецких ученых. Немецкая модель образования, когда обучение ведется по дисциплинам, а каждая дисциплина является специализированной областью, в рамках которой создается новое знание и воспитываются новые кадры ученых, представлялась важной для функционирования современного национального государства.

Это знаменовало важную перемену — ведь еще в конце XVIII в. значительная часть немецких университетов влачила, как считали, поистине жалкое существование. Очень немногие ученые, главным образом работавшие в Гёттингене, были действительно привержены идеалам научного исследования. Ситуация изменилась в течение первых трех десятилетий следующего века, в особенности после основания в 1810 г. Берлинского университета (позднее — университет Гумбольдта). Новый университет оказался в центре реформ, задуманных и осуществленных в 1806–1818 гг. прусским министром, лингвистом Вильгельмом фон Гумбольдтом (Wilhelm von Humboldt, 1767–1835). Перемены были культурной реакцией на военные поражения и раздробленность эпохи наполеоновских войн и затронули как программы преподавания, так и административное устройство университетов (кроме Берлинского был также создан университет в Бонне). Университетская реформа была проведена по требованию и при финансировании Прусского государства, чьему примеру последовали другие немецкоязычные страны. В результате обязанностью профессоров стала не только подготовка немногочисленных государственных служащих и представителей определенных профессий, но и широкое преподавание научных знаний. Государство гарантировало приток студентов, поскольку для гимназий нужны были преподаватели с университетским дипломом; это, в свою очередь, позволило придать академической карьере необходимую стабильность. Тем самым был создан целый класс хорошо образованных людей; из их среды вышли те, кто принимал затем решения о финансировании университетов исходя из представления об образованности и учености как подлинно немецких ценностях. В соответствии с принципом свободы преподавания студенты и преподаватели могли свободно переходить из университета в университет. А это означало, что различные немецкие государства могли соперничать друг с другом за повышение культурного статуса, за профессоров и студентов, что, в свою очередь, вело к увеличению университетского бюджета. Возникавшие в университетах группы ученых ориентировались на модель исследовательского сообщества, впервые сформировавшуюся в Гёттингене. Их деятельность стала убедительным свидетельством того, каких блестящих результатов можно достичь, если всецело посвятить себя исследованиям. Это стимулировало создание кафедр по новым дисциплинам и помогало получать финансирование из государственной казны. Так, в одном лишь Берлине труды Гегеля в области философии, Нибура — в истории, Савиньи — в юриспруденции стали впечатляющим прецедентом. Положение профессора в обществе стало весьма уважаемым, и репутация научных занятий росла.

Профессора XVIII в., как правило, не отличались узкой специализацией; лекции читались в виде общих курсов и предназначались для самой широкой студенческой аудитории. Печатные же труды (если они вообще были) за пределами академического мира находили лишь небольшое число читателей. В реформированных университетах преподавание и исследования были реорганизованы в соответствии с дисциплинарной моделью и отныне осуществлялись под эгидой философских факультетов. В итоге статус этих факультетов сравнялся со статусом факультетов права, медицины и теологии, если не превзошел его. Теперь ученые стали, в первую очередь, специалистами; они адресовали свои работы коллегам и видели цель преподавания в подготовке нового поколения ученых для своей области. В это время возникают в качестве организованных социальных институтов такие науки, как философия, история, филология, химия и физиология. Аудитория, для которой предназначены исследования специалистов, начинает все больше отличаться от общей читательской аудитории. Время от времени ученые выступают, как и раньше, перед неспециалистами — этого требует их убеждение в важности научных занятий для культурной и национальной жизни. Но свои выступления они посвящают не изложению содержания исследований, а, главным образом, истолкованию и объяснению научных ценностей и выводов. В это же время приобретает современное значение понятие «любитель» — человек, не способный по-настоящему понять то, о чем говорят ученые.