Чтение онлайн

Хотя и медленно, с трудом, но настроения в обществе изменялись; ученые благосклоннее относились к попыткам антропологии и физиологии объяснить природу человека физическими причинами. На убеждения людей влияло огромное множество факторов времени и места. Так, во Франции френологию обвиняли в материализме, а в Англии и Соединенных Штатах Комб и его последователи утверждали, что возможность получения знаний о мозге предусмотрена Божественным Провидением. О сложности ситуации можно судить и по получившему распространение в англоязычной литературе термину наука о психике (mental science) — так назывались исследования, объединяющие психику и мозг. Представители этой науки отвергали обвинения в материализме, а также в том что объясняя поступки человека физиологическими причинами, они отрицают силу воли человека и его ответственность за свои поступки. В Англии специалисты в области психологической медицины, или психиатры, как их стали называть позднее, основали собственный печатный орган, который с 1858 г. выходил под названием «Журнал науки о психике» (The Journal of Mental Science). Писавшие для журнала авторы, как и все психиатры, были одновременно ревностными моралистами, учившими людей, что им следует делать (например, не злоупотреблять спиртными напитками), и энтузиастами физиологических объяснений, считавшими сумасшествие болезнью мозга и описывавшими, что тело заставляет человека делать. Эти авторы сыграли важную роль в признании физиологического подхода к изучению психики.

В это же время быстро развиваются новые экспериментальные естественно-научные дисциплины, в которых вслед за школой химиков, созданной в 1820-е гг. Юстусом Либихом в университете Гиссена, появляются первые исследовательские школы. Под руководством Иоганнеса Мюллера (Johannes Muller, 1801–1858) в Берлине в 1830-е гг. физиология превращается в специализированную научную область, занимающуюся экспериментальным изучением природы животных и человека. Физиология была главным образом (хотя и не исключительно) немецкой наукой: в Германии раньше, чем где бы то ни было, она становится профессией, открывая перед молодыми людьми возможность научной карьеры. В Париже Франсуа Мажанди (Francois Magendie, 1783–1859) пытался в 1830-е гг. найти для физиологии место в системе медицинского образования. В середине столетия его примеру последовал Клод Бернар (Claude Bernard, 1813–1878) — автор блестящих экспериментальных работ по регуляции уровня сахара в крови и нервному контролю физиологических функций; он отстаивал представление о физиологии как о фундаменте научной медицины. И в Англии, и в Соединенных Штатах физиология сперва также нашла пристанище под крышей медицинских учреждений, но полномасштабные физиологические исследования смогли развернуться здесь лишь много позднее, в 1870-е гг.

Медики как профессиональная группа с явной симпатией относились к материалистическим объяснениям человеческой природы. Медицина была чрезвычайно важной областью, поскольку научные интересы сходились здесь с общественными ценностями. Поэтому медицинские исследования пользовались поддержкой общественного мнения даже тогда, когда могли привести к пугающим материалистическим выводам. (Происходившее в России может служить здесь хорошим примером.) Во второй половине

в. санитарно-гигиенические мероприятия во много раз улучшили ситуацию со здоровьем горожан. Между медицинским сообществом и правительством установились тесные связи, а широкая публика стала перенимать медицинский образ мышления в суждениях по самым разным вопросам. Так же как задолго до этого Ламетри, многие врачи верили, что медицина — это подлинная наука о человеке. Все больше распространялось убеждение, что такие дисциплины, как физиология, анатомия, гистология (наука о тканях организма), физиологическая химия, а также появившиеся в конце столетия бактериология и биохимия, должны стать научной основой медицины, и это только укрепляло веру в возможность материалистической науки о человеке.

После Французской революции местные реформаторы системы здравоохранения попытались изменить не только свою собственную профессию, но и государственное управление и идею о том, какой должна быть наука о человеке. Здоровье индивида и общественное благополучие представлялись тесно связанными. Так, один из лидеров медицинской науки того времени, Ксавье Биша (Xavier Bichat, 1771–1802) интересовался общими проблемами организации; классифицируя ткани человеческого организма, он предположил, что те же принципы должны лечь в основу понимания общества как организма. Антон Месмер (Anton Mesmer, 1734–1802), которого, в отличие от Биша, можно было бы отнести к специалистам альтернативной медицины, вызывавшей настороженность у профессиональных врачей, также связывал индивидуальное здоровье с общественным. В работе с пациентами он использовал «бак» (banque) — специальный резервуар с находившимся в нем живительным «флюидом», к которому подсоединяли пациентов для восстановления внутренней гармонии. Это и был месмеризм, под влиянием которого позднее возник и широко распространился интерес к гипнотизму и проблеме психологического воздействия одного человека (например, терапевта) на другого. Идея Месмера заключалась в следующем: здоровье зависит от естественной циркуляции жизненных сил, а лечение позволяет эту циркуляцию восстановить или усилить. Эти положения были, по его мнению, одинаково справедливы и для здоровья отдельного индивида, и для здоровья нации.

После работ френолога Галля, также увидевших свет в послереволюционной Франции, никто уже не сомневался: мозг действительно является органом разума — той структурой, посредством которой осуществляется действие мысли. Так, эдинбургский профессор медицины Томас Лейкок (Thomas Laycock, 1812–1876) в 1860 г. заявил: «Все [человеческие] желания и мотивы ощущаются и оказывают действие благодаря этому важному аппарату, с его же помощью они находят свое выражение. То, каков человек, — его характер и поведение — представляют собой выражение функций нервной системы» [114, с. 1]. Френологи и физиологи, изучавшие нервную систему, сперва локализовали психическую активность в мозге, а затем попытались решить вопрос о связи психики с природой, определяя психическую активность как функцию мозга.

Физиологи и врачи использовали это представление о психических функциях мозга для создания научной психологии. Даже те, кто не были физиологами, но интересовались психологией, как Джон Стюарт Милль и его протеже Бэн, настаивали на том, что прогресс физиологии заставляет переосмыслить старый аналитический подход к разуму (восходящий к идеям Локка). В 1855 г. Бэн приступил к пересмотру созданной предшествующими поколениями ассоциативной психологии, утверждавшей, что умственное содержание возникает из ассоциации ощущений. По его мнению, «настало время, когда многие из поразительных открытий, сделанных физиологами и относящихся к нервной системе, должны занять заслуженное место в науке о разуме» [40, с. V]. Но, так или иначе, вопрос о том, как именно связаны психика и мозг, оказался исключительно сложным.

К 1840-м гг. физиологи сами пришли к выводу о несостоятельности френологии. К этому времени накопилось большое количество данных по экспериментальной физиологии нервной системы, полученных главным образом в университетах немецкоязычных стран. Хотя тогдашние исследователи занимались узкими, специализированными темами (как, впрочем, и большая часть современных ученых), они хорошо сознавали, что их исследования связаны и с более широкими проблемами, вызывавшими интерес у неспециалистов. Важным примером здесь могут служить экспериментальные работы, благодаря которым рефлекторные действия стали главным предметом изучения.

Опыты, проведенные в начале 1820-х гг. Мажанди, позволили установить отличие входящих в спинной мозг чувствительных нервов от выходящих из него нервов двигательных, подтвердив, что нервная система — орган, связывающий движение с ощущением. Разгоревшийся в 1830-е гг. спор между английским врачом Маршаллом Холлом (Marshall Hall, 1790–1857) и немецким физиологом Иоганнесом Мюллером привел к пониманию рефлекса как элементарной единицы нервной функции. Это позволило ученым понять выполняемые организмом целесообразные движения (например, расчесывание блошиных укусов) как следствие материальных причин — структурных взаимосвязей между нервами. Тем самым возникла модель объяснения психической характеристики — целенаправленности поведения — на основе физических явлений. Понятие рефлекса дало толчок новой программе исследований, главным для которой стал поиск материальных, физических процессов, соответствующих психическим. Согласно распространенному мнению, это позволило бы перевести неясные и нечеткие вопросы, задаваемые психологами, на язык точных физиологических понятий. Исследования в этой области предполагали экспериментальное изучение конкретных условий, влияющих на рефлекторные действия. А бедные лягушки стали главным объектом экспериментаторов. Так, были описаны особенности рефлекторного реагирования после перерезки различных участков спинного мозга или изменение интенсивности рефлексов в зависимости от действия определенных лекарств. Профессиональных физиологов и любителей привлекала возможность применить теорию рефлекторного акта для объяснения различных сторон человеческой жизни — и в первую очередь тех проявлений, которые принято было считать автоматическими. Представление о рефлекторном акте использовали для интерпретации различных привычек, а также хождения во сне, гипнотического внушения, спиритизма и столоверчения, различных психических болезней и многого другого. В англоязычной литературе все эти темы обсуждались в рамках «науки о психике». Под влиянием этих публикаций сформировалось и общественное мнение, для которого в попытках объяснить человеческую жизнь телесными, физиологическими факторами не было ничего необычного. Тем самым наука о психике в конце концов заняла место, принадлежавшее ранее моральной философии.

1840-е гг. стали в истории физиологии водоразделом: именно в это десятилетие несколько выдающихся учеников Иоганнеса Мюллера задались целью дать объяснение жизни исключительно на основе физико-химических факторов. Этим физиологам — Эмилю Дюбуа-Реймону (Emil Du Bois-Reymond, 1818–1896), Гельмгольцу, Карлу Людвигу (Carl Ludwig, 1816–1895) и Эрнсту Брюкке (Ernst Briicke, 1819–1892) — суждено было возглавить кафедры ведущих университетов, определив развитие физиологии на пятьдесят лет вперед. Сформулированный тогда же принцип сохранения энергии (первый закон термодинамики, в открытие которого решающий вклад внес Гельмгольц), по мнению современников свидетельствовал о том, что в природе есть место только для каузально обусловленных физических процессов. Не может быть никакого «ментального» вмешательства извне, которое хоть что-то добавляло бы к имеющимся в природе видам энергии. И это, как полагали многие ученые, лишь подтверждало идею о том, что физиология и есть тот единственно возможный путь, который приведет к созданию научной психологии. Тем, кто думал иначе, становилось все сложнее оспаривать доводы естественных наук, авторитет которых неуклонно возрастал.

У научных споров был и политический аспект, что было особенно верно для Германии в 1840-е гг. — ведь именно тогда у либералов появилась надежда на введение представительного правления (парламента) и системы свободной торговли. Физиология привлекала общее внимание, так как противникам старых порядков представлялось, что это наука о реальных материальных условиях человеческой жизни. Как и в эпоху Просвещения, нашлись и радикальные авторы — такие как философы Людвиг Фейербах и Маркс, — которые в конкретных условиях физического труда и закономерностях физического функционирования тела увидели факты, позволявшие подвергнуть идеалистические, христианские и консервативные убеждения сокрушительной критике. Надежды на политические перемены достигли апогея в 1848 г. — с катастрофическими для радикалов последствиями. Преподававший в Гейдельбергском университете голландец Якоб Молешотт (Jakob Moleschott, 1822–1893) был одним из физиологов, чьи популярные сочинения способствовали развитию радикальной мысли. 1848 год застал его горячим поборником революционных идей. Он написал тогда памятные строки о раболепном отношении европейских народов к своим правителям (имея в виду главным образом ирландцев, чья страна была превращена Англией в колонию) и объяснил раболепие особенностями питания: «Ленивая картофельная кровь — сможет ли она дать мускулам силу, необходимую для работы, сможет ли зажечь живительный огонь надежды в мозгу? Бедная Ирландия, бедность которой порождает лишь бедность… Вы не можете одержать победу! Ваше питание способно пробудить лишь бессильное отчаяние, оно не в состоянии поддержать тот высокий дух, который только и может повергнуть ниц гиганта [Англию], в чьих жилах струится настоящая кровь, полная жизненных соков» [цит. по: 88, с. 89, 90]. Впоследствии, пытаясь предотвратить повторение событий 1848 г., консервативные режимы стали подавлять не только крайние революционные, но и умеренные либеральные устремления. И тогда разочарованные представители образованных слоев общества снова и с удвоенной энергией обратились к естественным наукам, видя в них источник влияния и авторитета, который смог бы в конце концов подорвать союз политической реакции и церкви. Книга Молешотта «Цикл жизни» (Der Kreislauf des Lebens, 1852), объяснявшая читателю, что «жизнь — это просто обмен веществ» (согласно более ранней формулировке Молешотта), вызвала бурю негодования со стороны консерваторов и привела к его отставке.

Впоследствии Молешотт стал профессором в Цюрихе, где продолжил свои физиологические исследования. Он принимал посетителей, разделявших его гуманистические ценности и интерес к науке, например прогрессивную английскую романистку Джордж Элиот и спутника ее жизни Джорджа Генри Льюиса. Затем, в 1861 г., он переехал в Турин и принял участие в модернизации системы образования в Италии (после объединения в 1870 г. она стала единым государством). Его немецкие коллеги по-прежнему боролись с представителями церкви как протестантской, так и католической: используя свои позиции в народном образовании, те препятствовали внедрению естествознания в школьную программу. Одна из отстаивающих научные ценности группировок основала в 1852 г. популярный журнал под названием «Природа» (Die Natur), поместив на титульном листе изображение вулкана, что было весьма символично. Смысл заключался, по-видимому, в следующем: несмотря на давление невежества и консерватизма, заключенные в окружающей нас и собственно человеческой природе материальные силы вырвутся Рано или поздно наружу.