Чтение онлайн

Консерватизм власти был мрачной реальностью жизни в царской России. Но в 1855 г. наступила «оттепель»; с этого времени началось развитие естественных наук как основы для изучения человека. Смерть Николая I и поражение в Крымской войне, показавшее отсталость России, заставили отказаться от попыток установить тотальный контроль над высшим образованием. В этих условиях уже нельзя было ограничить понимание человека узкими рамками православной религии. И несмотря на то, что при Александре II надежды на политическую либерализацию год от года таяли, молодые люди могли теперь ездить в Европу для получения образования — чаще всего в немецкоязычных университетах. Многих из них отличала идеалистическая убежденность в том, что само научное знание, прежде всего естественные и исторические науки, способно каким-то образом ускорить реформу политической и общественной системы. Слово «интеллигенция» появляется в России для обозначения именно этих людей — не связанных с властью, но образованных, верящих в то, что цивилизованное общество основано на объективном рациональном знании, науке. Поскольку институты представительной власти в России отсутствовали, интеллигентные люди избирали либо путь дис- сидентов-нигилистов, либо карьеру ученых, врачей. Политические задачи последних были продиктованы профессиональными интересами и необходимостью модернизации государственного управления и общественного устройства. В царской России, как и позднее в Советском Союзе, наука была источником внутреннего авторитета, соперничавшего с авторитетом политической власти. Идеалы науки были чрезвычайно важны для индивидуальной личности, ибо приверженность им позволяла сохранить достоинство и честность в условиях общественного гнета.

Журналист Николай Гаврилович Чернышевский (1828–1889) оказал большое влияние на умы своими статьями, посвященными западным ценностям. Издававшийся им журнал «Современник» сыграл значительную роль в формировании радикальных общественных настроений. Опубликованная в этом журнале работа Чернышевского «Антропологический принцип в философии» (1860) была посвящена объективным условиям существования человека в материальном мире как отправной точке философских рассуждений. Эта неясная формулировка для читателей Чернышевского была исполнена глубокого смысла, так как противостояла консервативным представлениям о приоритете духовной, бессмертной сущности человека. Исходя из этой формулировки, отмеченной явным влиянием Фейербаха, Чернышевский приходит к выводу, что целью жизни индивида и общества является гуманность. В дидактическом романе «Что делать?» (1863), написанном в камере Петропавловской крепости, Чернышевский облек свои воззрения в форму художественного вымысла. Главными героями стали два студента-медика, изучающие физиологию и убеждающиеся в том, что самая нежная, чувствительная любовь — это материальная потребность, открытость природным, жизненным силам. В героях Чернышевского воплощено представление о новом типе личности — «новом человеке». Истинные человеческие потребности он противопоставляет ложным, порожденным современным ему обществом; наука же, по его мнению, и является знанием об истинных потребностях. Роман стал источником вдохновения для целого поколения молодых людей, увидевших в науке о человеке средство его освобождения. На фоне усиливающихся консервативных настроений сам Чернышевский, тем не менее, был сослан в 1864 г. в Сибирь.

Иван Михайлович Сеченов (1829–1905) был одним из тех молодых людей, которые в конце 1850-х гг. отправились за образованием в Европу — в Берлин, Лейпциг, Гейдельберг, Вену, Цюрих, Париж. Вернувшись в 1860 г. в Петербург, Сеченов начал преподавать экспериментальную физиологию, способствуя формированию научной медицины. Его собственные исследования рефлексов лягушки, выполненные в традициях немецкой физиологии, внесли важный вклад в дискуссию о роли торможения в регуляции движений тела, которая развернулась в мировой науке. Но Сеченов думал и о более масштабных задачах: специальные физиологические исследования были для него лишь отправной точкой для создания научной психологии — объективного, с его точки зрения, подхода к психике, основанного на изучении материальных условий ее функционирования, т. е. мозга. Кроме сугубо научных работ он писал и вызывающе смелые статьи для широкого круга читателей. Наибольшую известность снискали «Рефлексы головного мозга» (1863), опубликованные на русском языке и не переводившиеся на английский до 1935 г. В этой работе Сеченов искал физиологические аналоги психологических процессов исходя из модели рефлекса, чтобы таким образом проложить путь к научному знанию о психике. Настоящим вызовом для сторонников ортодоксальных (и религиозных) воззрений стала физиологическая концепция торможения как аналога воли. Вопреки опасениям критиков и цензоров, теория Сеченова не означала отказа от индивидуальной ответственности и выбора. Развернувшиеся в связи с этим дебаты обессмертил Тургенев в опубликованном в 1862 г. романе «Отцы и дети» (хотя Сеченов и не был прямым прототипом его героя). Центральный персонаж романа Базаров, студент-медик и материалист, а в понимании Тургенева, еще и «нигилист», — ничего не принимает на веру и ищет всему подтверждения в доступных наблюдению фактах материального мира. У него есть вполне определенные представления о человеческой природе: «Я лягушку распластаю и посмотрю, что у нее там внутри делается; а так как мы с тобой те же лягушки, только что на ногах ходим, я и буду знать, что и у нас внутри Делается» [25, с. 183]. В то же время Базаров не может объяснить то, что творится внутри него самого, — свою любовь, стремление к самопожертвованию, отчаяние.

Как утверждали советские физиологи и историки, Сеченову удалось создать научную, объективную психологию. Но сам Сеченов, по-видимому, сознавал, насколько велика пропасть между богатой умственной жизнью, открывающейся нам в опыте, и нашими знаниями о мозге. Несомненно, его проект физиологической науки о психике так и остался в области спекулятивных догадок, не подкрепленных физиологическими фактами. Это не была проблема одного Сеченова, так складывалась общая ситуация в тогдашней науке о психике. В 1843 г. Джон Стюарт Милль (John Stuart Mill, 1806–1873) назвал «предрассудком» мнение, согласно которому прогресс психологии будет зависеть от развития знаний о мозге: «Как бы ни была несовершенна наука о духе, — писал он, — я без колебания утверждаю, что она значительно более подвинута вперед, чем соответствующая ей часть физиологии, и отвергать ее во имя этой последней кажется мне нарушением истинных правил индуктивной философии» [17, с. 689]. Этого же мнения он придерживается и в написанном позднее очень благосклонном обзоре книг Александра Бэна (Alexander Bain, 1818–1903) «Ощущения и интеллект» (1855) и «Эмоции и воля» (1859), в которых автор систематически сопоставляет выводы психологического анализа с новыми данными нейрофизиологии. Признавая важность естествознания, Милль в то же время не соглашается с идеями примитивного материализма, согласно которым физиология может объяснить психическую жизнь. Между прочим, в книгах Бэна функционирование тела и души описывается отдельно друг от друга, так сказать — параллельно.

Осторожная оценка, которую Милль дал роли физиологического подхода, признавалась справедливой и много позднее. Сеченов и некоторые другие сторонники этого подхода, объяснявшие закономерности умственной жизни физиологическими причинами, фактически отказались от мысли, что физиология уже в близком будущем приведет к плодотворным исследованиям психики. В 1893 г. Бэн констатировал: «Интроспекция все еще является нашей главной опорой, альфой и омегой психологического исследования: именно ей принадлежит главная роль — все остальное второстепенно» [39, с. 42]. Среди психологов в 1890-е гг. этой точки зрения придерживались очень многие.

Бэн не только установил связь между психологией и физиологией нервной системы, но и преодолел характерное для психологической мысли представление о своего рода пассивности человеческого ума (под влиянием взглядов Локка считалось, что действие напрямую вызывается ощущениями и чувствами). И в этом отношении роль Бэна очень важна. Ведь, по его мнению, деятельность не следует из ощущения, а скорее предшествует ему и порождает его. В результате опыт стал в большей степени рассматриваться как динамическое взаимодействие с окружающим миром.

В конце XIX в. воззрения Бэна благодаря теории научения повлияли на основные направления психологии в США. Суть теории была в лапидарной форме выражена Торндайком, сформулировавшим «закон эффекта»: активность, ведущая к удовольствию, повторяется, а порождающая боль — прекращается.

В это же время экспериментальная физиология нервной системы становится важной областью исследований. Она развивается в тесном взаимодействии с клиническим изучением заболеваний и повреждений мозга — направлением медицины, с 1870-х гг. известным под именем неврологии. Использование антисептиков и анестезии при оперировании животных повысило точность и надежность экспериментальных исследований мозга. Важный результат был получен в 1870 г. немецкими исследователями Густавом Фритчем (Gustav T.Fritsch, 1838–1927) и Эдуардом Гитци- гом (Eduard Hitzig, 1838–1907) и подтвержден в 1873 г. английским физиологом Дэвидом Феррье (David Ferrier, 1843–1928). Речь идет об опытах с электрической стимуляцией коры головного мозга, подтвердивших идею локализации в мозгу различных функций. Это позволяло составить карту участков, отвечающих за те или иные функции мозга и различные стороны умственной жизни, например речь. Еще в 1860-е гг. и даже раньше французские врачи утверждали, что при сопоставлении неврологических симптомов с результатами посмертного вскрытия мозга пациента им удалось локализовать центры речи. С первого взгляда могло показаться, что теория Галля о мозговой локализации различных видов психической активности нашла блестящее подтверждение в работах французских врачей. Однако Галль занимался проблемой локализации умственных способностей, тогда как в новых теориях говорилось о сенсомоторных функциях.

Оставалось в высшей степени неясным, какие именно выводы об отношении психики и мозга можно сделать из работ по локализации функций. Это хорошо видно на примере Феррье. Его исследования начинались в маленькой комнатке в здании сумасшедшего дома города Уэйкфилд на западе графства Йоркшир, в весьма скромных условиях, совсем не похожих на хорошо обустроенные лаборатории немецких университетов. Результаты исследований Феррье подытожил в книге «Функции мозга» (The Functions of the Brain, 1876), посвятив объемную главу своим соображениям о психических функциях высших отделов головного мозга. О том, насколько большие надежды связывал Феррье с физиологией, можно судить по следующему утверждению (с которым был согласен и Сеченов): «Деятельность мысли… в значительной степени осуществляется благодаря внутренней речи» [69, с- 275]. Это означало, что рациональное мышление, в котором всегда видели сущность человека, можно объяснить как результат работы нервных центров, ответственных за неслышную — внутреннюю — речь. Согласно этому представлению, речь — это результат интеграции сенсомоторных актов, координации определенных мышечных сокращений. Этот подход позволял изучать рациональное мышление экспериментальными методами. Подобные утверждения еще нельзя было доказать с помощью данных естественных наук, но зато они указывали на перспективы науки. На деле в следующем столетии исследования мозга сопровождались сложной концептуальной и экспериментальной дискуссией между сторонниками и противниками теории локализации функций — между теми исследователями, кого французский историк науки Жорж Кангилем (Georges Canguilhem, 1904–1995) называл «ло- кализаторами» (les localisateurs), делившими мозг на отделы, и теми, кого он называл «интеграторами» (les totalisateurs), предполагавшими, что мозг работает как целое.

Политическая борьба, экономическое развитие, религиозные споры — все эти факторы исторических изменений в Европе и Северной Америке объясняют, почему возможность физиологического (и, как многие думали, материалистического) объяснения природы человека у кого-то вызывала энтузиазм, у кого-то — ужас. Физиологическая сторона психологии привлекала студентов и молодых исследователей, думавших, что наука о человеке может быть столь же строгой и обоснованной, что и естественные науки. Экспериментальное изучение физиологии рефлекса и мозговой локализации функций порождало надежду, что новая физиологическая психология может быть построена на основе фактов. Но в XIX в. физиологический подход к психологии все равно оставался в зачаточном состоянии. Его критиковали консерваторы, возражавшие против самой попытки естественно-научного понимания человека. Его критиковали и «сочувствующие»; так, Джон Стюарт Милль ясно видел разрыв между психической деятельностью, открывающейся нам во внутреннем опыте, и тем, что наблюдали физиологи в опытах на лягушках. Кроме того, существовали и другие науки, такие как филология, история, археология, расоведение, также привлекавшие к себе внимание и, безусловно, важные для понимания человека. Притязания физиологии сдерживались благодаря иным моделям объяснения человеческой природы, возникшим, в частности, в ходе интенсивного изучения языков и истории. Лингвисты и историки занимали в немецких университетах влиятельные позиции и в большинстве своем с презрением относились к материализму.

Хотя на протяжении XIX в. научные дисциплины становились все более специализированными, сохранялись и двусторонние связи между миром ученых и широкой общественностью, стремящейся к знаниям. С особой очевидностью это проявилось в дискуссиях об идентичности человека, о психике, о причинах индивидуальных и групповых различий между людьми. Вопрос о том, в чем заключаются эти различия и как они возникают, занимал все слои общества. В роли признаков, позволяющих судить о качественных особенностях человеческого характера, все чаще выступали физические характеристики человеческого тела. В свою очередь, это все больше способствовало распространению материалистических взглядов. Эти дискуссии и сформировали тот особый контекст, в котором теория Дарвина, решительно и бесповоротно связавшая человека с природой, сразу же нашла свою аудиторию.

Джордж Романее (George J.Romanes, 1848–1894) представлял собой редкий тип человека Викторианской эпохи, чьи сомнения в религии были вызваны естественно-научными убеждениями, в первую очередь уверенностью в том, что в мире нет никакого Божественного порядка или плана. Романее с огромным вниманием и интересом читал Чарльза Дарвина (Charles Darwin, 1809–1882). Позднее Дарвин передал Романесу свои заметки об инстинктах, и тот занялся распространением идей учителя в собственных книгах по сравнительной психологии и эволюционной теории. Романее писал: «Если значение идеи оценивать по тем изменениям, которые она производит в умах, то идея [эволюции путем] естественного отбора, бесспорно, наиболее важная из всех, что когда-либо приходили в человеческую голову» [цит. по: 169, с. 5]. Даже делая скидку на простительное в данном случае преувеличение, следует признать, что это серьезнейшая заявка.