Чтение онлайн

Эти исследования были тесно связаны с националистической риторикой. Берлинский врач Рудольф Вирхов (Rudolph Virchow, 1821–1902) предупреждал коллег: «Когда занимающие нас вопросы распространятся в народе, то очень быстро станут вопросами национальными» [цит. по: 129, с. 266]. Центральное значение националистических идей для истории XIX в. признается всеми историками; катастрофические последствия, к которым эти идеи привели веком позже, хорошо известны. Разговоры о «естественных» человеческих различиях — о «естественном» превосходстве одних наций над другими — были игрой с огнем. Так как потерпевшие поражение в войне 1870 г. французы утверждали, что их победители-пруссаки представляют собой восточных варваров, низшую человеческую расу, Вирхов предпринял тщательные исследования параметров черепа у немецких школьников. Согласно его измерениям, немцы — не чистый антропологический тип, а скорее смешанный. С сегодняшней точки зрения, работа Вирхова указывает на то, что нет никакой связи между емкостью и формой черепа, с одной стороны, и различиями между народами — с другой. Однако в то время результаты Вирхова не могли ни на йоту ослабить энтузиазм анатомов и риторику националистов.

В исследованиях индивидуальных различий смещение центра тяжести в сторону физической антропологии никогда не было полным. Для многих ученых, особенно в Германии, история языка по-прежнему была источником более строгого и точного знания о взаимоотношениях между народами, нежели анатомия. Так, в 1860 г. Мориц Лацарус (Moritz Lazarus, 1824–1905) и Гейман Штейнталь (Heymann Steinthal, 1823–1899) основали «Журнал психологии народов и науки о языке» (Zeitschrift fiir Volkerpsycho- logie und Sprachwissenschaft). Новый журнал был призван содействовать изучению культуры различных народов и активных проявлений их психологических, а не анатомических, особенностей. Лацарус и Штейнталь полагали, что в систематическом изучении человеческой природы в центре внимания должна быть не раса, а психология, язык и культура. Предметом исследований была для них психология народов (Volkerpsychologie) — «психология человека как социального существа, или, что то же самое, психология человеческого общества» [цит. по: 81, с. 112]. В издаваемом ими журнале обсуждалось, в какой степени психологический мир человека, его внутренняя, субъективная деятельность могут и должны быть поняты как феномен культуры. Несколько иначе подошел к проблеме Эдуард фон Гартман (Eduard von Hartmann, 1842–1906) в книге «Философия бессознательного» (Philosophie des Unbewussten, 1869): культура, по его мнению, является выражением бессознательных идей, присущих всему человечеству. Подобные исследования, посвященные возникновению языка и других символических систем, соперничали с физической антропологией, а продолжали их в дальнейшем столь разные ученые, как Вундт и Юнг. Эти исследования стали важной предпосылкой развития социальной психологии.

Среди причислявших себя к антропологам были и такие известные и влиятельные ученые, которые критически относились к понятию расы. Эти антропологи внесли вклад в создание альтернативных анатомическим моделям психологических и культурных моделей описания различий между людьми. По мнению работавшего в Берлине Теодора Вайца (Theodor Waitz, 1821–1884), антропологии принадлежит «роль посредника между физическим и историческим знанием о человеке». В 1858 г. он приступил к публикации шеститомного исследования, в котором выступил в защиту моногенизма и представления об «универсальной и неизменной человеческой природе». Критикуя тех, кто говорил о существовании жестко закрепленных рас, Вайц утверждал: «совершенно ясно, что абсолютное постоянство анатомического типа — не что иное, как предрассудок, который не обладает какой бы то ни было научной ценностью и служит лишь для обоснования тезиса о множественности человеческих видов» [161, с. 8, 12, 228]. По мнению Вайца, умственные способности древних людей были вначале примерно одинаковы. Дальнейшее развитие примитивного человека совершается благодаря разуму, но когда именно и в какой степени, зависит от физических и социальных условий. И это не было для Вайца лишь отвлеченной теорией — он, в частности, активно участвовал в движении за реформу образования, веря, что воздействием на социальные условия можно добиться изменений, которые станут генетически наследуемыми. Тем самым он надеялся убедить своих коллег в том, что люди способны учиться, и им под силу изменить существующую культуру к лучшему. Впоследствии его работы повлияли на Боаса — одного из наиболее видных критиков биологизаторского подхода в антропологии первой половины XX в.

Лацарус, Штейнталь и Вайц были кабинетными учеными, а это значит, что в своих исследованиях человеческого многообразия они полагались на сообщения путешественников. Этого нельзя сказать об Адольфе Бастиане (Adolf Bastian, 1826–1905). Едва ли кто-то еще из работавших в 1860-е гг. ученых сделал больше для становления антропологии как особой науки. Более двадцати лет Бастиан провел в путешествиях, посетив значительную часть мира. И хотя путешествовал он налегке, не проводя детальных и длительных исследований тех или иных народов, он смог внести огромный содержательный вклад в географию и этнологию, вдохнув в развитие этих научных дисциплин в Германии новую жизнь. Свои путешествия Бастиан финансировал сам, несмотря на то, что в 1866–1875 гг. занимал должности ученого и администратора в Берлине. Впоследствии он способствовал созданию Королевского этнологического музея в Берлине (открытого в 1886 г.), а также организовывал немецкие экспедиции в различные страны мира, особенно в Африку, что соответствовало стремлению Германии стать ведущей участницей в политической экспансии Европы. Этнология и психология были для него тесно связаны: «В центре внимания этнологии… находится умственная жизнь народов — исследование тех органических законов, которые позволили человечеству подняться в своем историческом развитии до состояния культуры». Характерный для немецкой традиции интерес к категории человеческого духа (Geist) Бастиан собирался сделать основным принципом новой науки — сравнительного изучения ментальностей различных народов. Он верил, что этнология даст психологии столь нужные ей исходные данные: «Цель современной этнологии — это поиск адекватной методологии для научной психологии» [цит. по: 112, с. 12, 29]. Точно так же, как индивид является частью органического, исторического целого — народа (das Volk), изучение этого целого — культуры — является эмпирическим основанием психологии. Психологией народов — различных национальных групп — интересовались тогда многие и помимо Бастиана. Вполне возможно, что именно этот вопрос в конце XIX в. привлек к психологии внимание широкой общественности.

В связи с этим изучение так называемых первобытных народов было особенно важным, так как позволяло увидеть универсальные черты человеческой природы. По мнению Бастиана, «значение естественных народов для этнологии заключается в том, что коллективные мысли человечества мы находим у них в наиболее простой и примитивной форме — настолько ясной и отчетливой, как если бы мы имели дело с низшей органической формой» [цит. по: 112, с. 48]. Изучение народов мира приведет, как полагал Бастиан, к выявлению универсальных психологических черт человека. В противоположность этим последним, человеческое разнообразие для Бастиана есть продукт истории. Как типичный немецкий мыслитель Бастиан пытается объяснить человеческое развитие, а следовательно, и разнообразие типов человека, из присущей человеческому разуму внутренней способности к росту — в терминах энтелехии, или конечной причины. Так, сходство между культурами Бастиан объясняет не социально обусловленной культурной диффузией, а общностью закономерностей и моделей психологического развития. Этот психологический подход приобретет большую известность благодаря представителю следующего поколения — Юнгу.

Несмотря на то, что этнологи подчеркивали единство человечества, и среди ученых, и в обществе в целом идея расы пользовалась всеобщим признанием. Современного читателя может неприятно поразить, насколько расовые представления конца XIX в. были проникнуты предубеждениями и предрассудками. В XX в. многим антропологам легко удавалось описывать различия между людьми без обращения к понятию расы, а в российских научных кругах и в XIX в. термин этот не был столь распространен, как на Западе. В то же время огромное число европейцев и североамериканцев, как образованных, так и простых людей, верили, что раса и расовые различия — эмпирически доказанные научные понятия.

Идея расы переросла у немецких националистов (хотя, разумеется, не только у них) в своего рода мифологию. Даже после объединения Германии в 1871 г. крайние националисты продолжали беспокоиться по поводу того, что за пределами рейха оставалось еще довольно много немецкоязычного населения. Кроме того, предметом их тревоги было отсутствие у Германии собственной колониальной империи, а также положение Германии в центре Европы — как бы «в окружении» других, недружественных, держав. Слово «арийский» — первоначально название индоевропейской языковой семьи — стало употребляться немецкими авторами для обозначения типа, якобы биологического, к которому, как они думали, принадлежали обитатели Северной Европы. По их мнению, «арийцам» был присущ особый склад души и характера, сформировавшийся в густых лесах севера, вдали от евреев и римлян, положивших начало христианству. И все эти построения сопровождались злокачественным антисемитизмом, распространившимся по всей Европе — от Франции до России, которому также находилось обоснование в «научных» рассуждениях о расе и расовых различиях.

Язык описания различий между людьми использовался как применительно к индивидам, так и в отношении любых общностей — классовых, возрастных, гендерных и расовых групп. Феминизм, главной задачей которого было обретение женщинами доступа к образованию, а затем и политического представительства, переживал во второй половине века явный подъем. Однако ответной реакцией была масса злобных и оскорбительных публикаций, авторы которых утверждали, что образование и участие в общественной деятельности противоречат естественной физиологической природе женщин. Инициативой здесь завладели врачи; они утверждали, что присущие женщинам отличия обусловлены репродуктивной функцией: она якобы забирает ту энергию, которая у мужчин используется для деятельности мозга. Поэтому психология мужчин и женщин различна. Аналогичным образом многие авторы на протяжении всего XIX в. для того, чтобы обосновать необходимость существования социальных классов, писали о физиологическом разделении труда между головой и руками. По утверждению консерваторов, высшие и низшие классы различают- с я подобно голове и рукам: одним присуща функция управления, другим — исполнения тех или иных действий; «тонко организованные», высшие натуры призваны руководить, тогда как «грубые», низшие типы — работать. Язык описания различий между людьми — физических и психологических — проникал на все уровни организации общества, от семьи до империи. И так же, как в рассуждениях о расе, используемые здесь категории заимствовались из общественной жизни и превращались в знание о природе, якобы объективное и истинное; тем самым существующий общественный порядок представал как естественная данность.

Пожалуй, было бы не совсем верно просто отмести представления о естественном неравенстве как лженаучные. В конце концов, многие из авторов этих работ были настоящими учеными. То, что содержание психологии и обществоведения XIX в. во многом определялось интересом к проблеме различий между людьми и языком описания этих различий, есть исторический факт. Практические задачи социальной и политической жизни, будь то обучение детей хорошим манерам или управление империей, требовали дифференцированного подхода к разным людям и группам. Практика обретала в науке о различиях — индивидуальных, классовых, половых и расовых — необходимый ей язык, а наука находила в практике свое конкретное предметное содержание.

Науки о различиях между людьми — такие как френология и физическая антропология — искали соответствия между физическими и ментальными характеристиками. Они использовали физические черты как индикаторы психических, что казалось объективным и практичным. В результате возник новый дискурс, или способ рассуждения, о человеческой природе, который противоречил существовавшим до этого представлениям. Традиционно описания и классификации различий между людьми — шла ли речь об отдельных индивидах или об их группах — соседствовали у авторов научных сочинений с рассуждениями об умственных способностях, нравственных добродетелях и цивилизованном поведении. Подобные работы иногда относили к моральной философии (в отличие от философии природы, или «натурфилософии»); преподавание моральной философии принимало форму нравственного христианского воспитания. В описаниях физических признаков различий, например расовых, сплошь и рядом встречались моральные и религиозные ценности и понятия. И в этом смысле биологические теории человеческого разнообразия конца XIX в. разительно отличаются от моральной философии века предшествующего. Отличие связано с распространением нерелигиозных — светских, секуляризованных — ценностей, или, как сказали бы сами авторы XIX в., с подъемом рационализма. Его часто отождествляли с ростом авторитета естественных наук, и научная психология, по распространенному мнению, должна была основываться на естествознании.

История физиологии свидетельствует о том, до какой степени новые воззрения на природу человека базировались на данных естественных наук. Экспериментальная физиология в Германии 1830— 1840-х гг. превратилась в специализированную, внушительную по своим масштабам, университетскую дисциплину, рост которой продолжался и позднее. Физиология приковывала внимание молодых людей, сытых по горло старыми предрассудками, потому, что, казалось, открывала дорогу, по которой можно было прийти к объективному и истинному знанию о природе человека. Напротив, консервативно настроенные представители духовенства, политики и ученые, в том числе многие историки, филологи и философы, с подозрением относились к физиологии, а подчас просто критиковали ее за откровенный неприкрытый материализм.