Чтение онлайн

Маша краснела и делала реверанс.

— Вы помните вашего дедушку? — спрашивал гость с большим интересом.

— Я была любимой внучкой, — говорила она без зазрения совести. — Дедушка носил меня на руках и со мною снимался. У меня есть книга, подаренная дедушкой моему отцу. Я хочу ее продать, но мне жалко. Я пишу сама стихи и заметки.

Директор давал понять глазами Маше, чтобы она уходила, потому что к группе приближались любопытные, кланялись, жадно смотрели…

Иностранец иногда приживался у нас надолго, иногда он вдруг отравлялся нашей атмосферой вообще и никак не мог выехать.

Был такой де Пертюи. Приняли его честь честью. Он-де миллионер и хочет открыть где-то идеальную школу для детей. Он ездит по всему свету и осматривает разные гимназии. Он специально интересуется нашей. Ведите себя достойно.

В рукодельном классе были пересмотрены все работы и было выбрано лучшее полотенце с красными петухами и ручным кружевом. В пекарне спекли огромный черный хлеб, учитель естественной истории вырезал деревянную солонку, расписал ее эмалевыми красками билибинским орнаментом, и все вместе было подано, как полагается, этому идеалисту, в верхней столовой, перед чаем.

Потом была устроена выставка гимназических работ. На длинном столе в канцелярии лежали журналы с тремя богатырями или видом Константинополя на обложках, платочки в мережках, гербарии, масса фотографий и боярские костюмы хора.

Де Пертюи восхищался, удивлялся, записывал все в блокнот, снимал нас в столовой и по дороге в баню. Ему показали Машу и Сабину, и для него устроили вечеринку в старшем девичьем бараке.

В общую нашу комнату было впущено только четыре мальчика — оркестр. Нам велели костюмироваться. Нам принесли груду пестрой одежды из нашей театральной костюмерной. Мне достался костюм Арлекина: зеленый с красным. Я сияла казенные ботинки и осталась в чулках. Я прошлась по дортуарам, декламируя стихи Стоянова:

— Никого и не весели, веди себя тихо, — посоветовала воспитательница.

По дортуарам расхаживали боярышни, куклы, чешки, турчанки, украинки, а Галя Эвенбах была одета маркизой и так себя сразу и повела.

— Ах, не изомни мне фижмы, — сказала она томно. — Я думаю прилепить мушку около левого уха, что значит на языке любовников «Я что-то про вас слыхала…» Он — француз и оценит. Мне нужно чайную розу, кружевной платок и волосы завить — кораблем.

— Не надо никакой розы, никакого корабля, — поспешно сказала воспитательница.

Галя полузакрыла лицо веером и длинно усмехнулась. А Маша бесхитростно гремела дутыми бусами, махала фартуком в линялых маках, нацепляла себе на затылок ленты.

Оркестр грянул в общей комнате, мы вышли парами. Пертюи сидел за столом с директором и воспитательницей. На нем был кургузый пиджак поверх желтого свитерка. Он сидел с непроницаемым испитым лицом как какой-нибудь голландец на ассамблее Петра Великого. Дело, конечно, кончилось котильоном, на этот раз «литературным». Воспитательница вызывала нервным голосом:

— Вронский и Анна Каренина, Инсаров и Елена, Вера — Волохов, Онегин и Татьяна, Демон и Тамара!

А мы сверялись по билетикам и выходили на середину комнаты, чтобы вальсировать, начиная от стула Пертюи. Когда были вызваны Князь — Русалка, оказалось, что Русалка — мальчик в полумаске, и причем Троилин. Он был одет монахиней, но не побрезговал высокими каблуками, пудрой, желтой прядью из-под косынки. Князем же была Ирина Рыбалко в костюме Китаянки, и она-то и выдала нечаянно Троилина, шарахнувшись от протянутой к ней мужественной руки в перламутровых четках. Музыканты от хохота перестали играть, воспитательница грубо сорвала полумаску с Монахини, почуяв недоброе, и нашим взорам предстало лицо Троилина, смущенное и наглое. Его увел сам директор, а де Пертюи изогнулся, внимательно проследил их уход, а потом стал смеяться до кашля и возбужденно объяснил воспитательнице, что он сам был молод.

Монашка и оказалась единственным гвоздем вечеринки. Веселье было натянутым. Пертюи пил чай и ел булку с маком. Нам не дали ничего.

Снежной зимой приехал к нам американец из Америки. Как и тому американцу, ему ничего не стоило узнать о нас еще у себя на родине и среди нас рассмотреть факт существования внучки великого человека— Маши.

Он писал книгу о потомках великого человека и хотел познакомиться с Машей лично. У него были вставные зубы, парик, портфель с заметками. Он много гулял с Машей, а иногда и со мной, как с ее подругой. Он снимал Машу под кустом с книгой дедушки на коленях, идущей в класс и рядом с директором.

Маша сделалась необычайно популярна в гимназии, ей страшно завидовали и дразнили, что у ее жениха — парик.

А Маша смотрела на кудрявого Кокочку и говорила:

— Я и за нищего могу замуж выйти, если полюблю. Дедушка деньгами не дорожился, и я не дорожусь. Мы в семье чтим его заветы. Американец предлагает мне написать книгу о дедушке.

Приезжала еще ирландка из Христианского Общества Молодых Людей. Растрепанная, на плоских подметках, разумеется тоже с аппаратом.

Загжевский ставил свечи в церкви, и это ее потрясло. Зеленые холодные глаза его показались ей райскими. И, не зная, что мы давно считаем его внешность ангельской, она самостоятельно открыла это.

Она была молода и фанатична.

Загжевский записался в общество христиан. Моя сестра сделала то же самое и стала пить чай у Загжевских почти ежедневно.

Ирландка раздражала меня почти месяц подметками, духовной близостью с Загжевским, чаями.

И после ее отъезда чаи у Загжевских продолжались. Загжевский и моя сестра подружились и стали ездить довольно часто на христианские съезды, где им бывало весело.

— Утром — церковь, — рассказывала моя сестра, — потом купанье или вишни собирать, потом лекция о Достоевском. Младший Загжевский встает на лекции и говорит: «У меня много мыслей по поводу, но мало слов». Потом, глядь, опять церковь. Загжевский все равно, как тут, свечи ставит. Потом — сниматься. Потом — еще докладчик. Дура ты, что не записалась.

А я, увидя отход Загжевского в неожиданную сторону, как бес перед заутреней, тосковала и старалась не верить духовному просветлению Загжевского.

* * *

Ах, сколько их приезжало к нам. Сколько раз вносилась в наши ворота пара вороных и лаковый экипаж. Сколько раз мутилась наша будничная жизнь из-за них, сколько раз мы отвечали бритому любопытному лицу в очках:

— Родилась в Киеве, ничего не помню. Двоюродного брата расстреляли.

Хочу стать писательницей. Достоевского читала. Чехам — благодарна. Гимназию — люблю.

Из знатных иностранцев самым привычным гостем был у нас ревизор из Праги, чех Лакомый. Он нас знал хорошо и никогда ничего не спрашивал на личные темы.

И все-таки каждый раз в лагере царило волнение, когда он приезжал. Мы при нем ходили тише воды, ниже травы и совсем не рисовались своими русскими душами.

При мне он приехал в первый раз в тот несчастный день, когда шестиклассник Загжевский убежал вечерам погулять с товарищем за лагерь. И вот что из этого вышло.