Чтение онлайн

Эвелин не сводила с нее глаз.

— Разумеется! — наконец воскликнула она. — Как это я сразу не догадалась! — Она направила ручку на Линдси. — Это самое разумное.

— Ягоды?

— Ягоды? — удивленно вскинула брови Эвелин. — Нет, солнце. Ты.

— Я?

— Тызаменишь Нэнси на подиуме! — Эвелин откинулась на спинку стула. — Без нее нам не хватает одной манекенщицы, я всю голову сломала — кого подобрать, да еще в такой спешке. А ты сказочно выглядишь. — Эвелин окинула Линдси взглядом с ног до головы, заглянула в глаза.

Линдси потеряла дар речи. Сама Эвелин Кентвелл только что пригласила ее в манекенщицы на весенней демонстрации мод Женского фонда! Свершилось! Ей хотелось ущипнуть себя. Расхохотаться. Зареветь. Подскочить до потолка. Вот он — заветный пропуск в высшее общество. Здесь и сейчас исполнилась мечта всей ее жизни.

Или, вернее, исполнилось ее желание.У Линдси затряслись руки, и она сунула их под мышки, чтоб Эвелин не заметила дрожи. Не переусердствуй. Не упусти свой шанс. Не повторяй Клаудию.

Наконец-то, наконец Линдси избавилась от лишнего веса, который изводил ее всю сознательную жизнь. Сбросила почти девять килограммов. И что же получается — только это и требовалось? Единственное, что ей мешало, — собственная толстая задница? Только из-за этого они ее не принимали? Вероятно, естественная реакция на эту мысль — отвращение — отразилась у Линдси на лице, потому что Эвелин спросила:

— В чем дело, солнце? Не хочешь?..

— Нет. То есть ДА! С огромнымудовольствием. Я всю жизнь… то есть я с радостью приму участие в показе. С большой радостью.Это такая честь. — Линдси одарила Эвелин улыбкой, спокойной и довольной; во всяком случае, она надеялась, что улыбка вышла спокойной и довольной. — Готова помочь всем, чем могу.

— Тогда запланируй выход на подиум. Переговори с Марлой, узнай, что должна была показывать Нэнси, посмотри, не нужно ли что перешить, подогнать. Хотя вряд ли. Нэнси у нас — кожа да кости, но ты, честно говоря, теперь такая же. И между нами, если уж зашла речь, — у тебя все в порядке, солнце? Ты так быстро похудела. Как Джеймс? У вас с ним все в порядке?

— Прекрасно. Нет, правда, все отлично. — Линдси рассеянно провела рукой по плоскому животу. Диета и упражнения. Никаких проблем. Исполнение желания.

— Ну и чудесно. А ты не против дополнительной нагрузки — на тебе ведь обед и все такое?

— Нет. — Кажется, она слишком поспешно это выпалила. — С обедом все под контролем. А участвовать в показе — одно удовольствие. Завершающий аккорд.

— Ну замечательно. Замечательно, солнце. Я страшно рада, что ты нас выручишь. — Эвелин понимающе усмехнулась и вернулась к списку десертов: — И я полагаю, твой выбор ягод с мятой безупречен. Лучшего завершения обеда не придумать. Никаких яблочных тортов! — Эвелин захохотала, а с ней за компанию и Линдси. Ха-ха-ха! Яблочный торт — умереть со смеху!

Линдси выскочила от Эвелин и до своего кабинета летела как на крыльях. Она будет участвовать в показе! Линдси Тейт-Макдермотт и ее новенькая задница шестого размера [19] будут дефилировать по подиуму чикагского Женского фонда. Какой прекрасный финал волшебного дня, как десерт после превосходного обеда. Завершающий аккорд.

Джил постучала к Мэттью. Он не ответил, она постучала сильнее, ей уже не было страшно, что дверь распахнется и глазам предстанет то, что видеть не очень хотелось. Подождала. Если сейчас же не откроет, она струсит и откажется от своего плана — у нее не хватит духу попросить его помочь. Не поднять тяжелый ящик или натянуть большой холст, нет. Ей нужна помощь, которой она еще никогда ни у кого не просила, очень личная помощь.

Джил покрутила ручку. Заперто. «Дура я. И план дурацкий. Не нужна мне никакая жилетка, чтоб поплакаться. Мне просто…»

— Иду, иду! — раздался за дверью голос Мэттью.

Дверь открылась, и натурщица Мэттью, накидывая легкий халатик, искоса бросила на Джил уничтожающий взгляд. Джил оставила его без внимания.

— Не хотела мешать, но мне очень нужно… Хотела поговорить. — Она опустила голову, перевела дух и на секунду зажмурилась, пытаясь унять нервы.

У Мэттью обе руки были в свежей краске телесного цвета. В одной руке он держал кисть.

— Ничего. Мы все равно уже собирались закругляться. — Мэттью присел, заглянул ей в глаза. — Эй, что стряслось? — Он хотел тронуть ее за плечо, но вовремя спохватился и обтер руку о перемазанные краской джинсы. — В чем дело? — Он за подбородок приподнял ей голову, чтоб видеть глаза.

— Мне нужно… Я… — Джил едва удерживала слезы.

Мэттью выпрямился и обернулся назад:

— Синнамон?

Синие глаза Синнамон внимательно следили за происходящим.

— Да?

— На сегодня все. Можешь одеваться.

Синнамон постояла не двигаясь, будто не расслышала, затем повернулась и лениво направилась к японской ширме в дальнем конце студии. Один за другим с верхушки ширмы исчезли шерстяной свитер и джинсы.

Мгновение — и Синнамон уже перед ширмой. Вероятно, дама из тех, что не обременяют себя возней с нижним бельем, решила Джил. Вон как соски топорщат свитер.

— Завтра продолжим. В десять? — сказал Мэттью.

Синнамон медленно наклонила голову:

— Ладно.

— Тогда до завтра.

Она проплыла мимо Мэттью, сверля взглядом Джил.

Джил вроде бы не прервала ничего интимного, но Синнамон явно демонстрировала, что незваная гостья спутала их планы.

Когда они остались одни, Мэттью повторил вопрос:

— Так в чем дело, Джили?

Джил медлила. Оказавшись здесь, она уже не знала, хочет ли идти до конца, готова ли исповедаться.

Наконец выговорила:

— Я в ступоре. Выставка на носу, столько надо успеть, а я не в состоянии даже… — Снова подступили слезы. Джил задрала голову, чтобы остановить их. — Такое чувство, будто с ума схожу. Я… просто сама не своя. Со мной еще никогда такого не бывало, никогда в жизни.

— Тебя никогда не заклинивало?

Джил покачала головой и всхлипнула.

— Джили, малышка! Ты что, вчера родилась? Всех заклинивает. Особенно накануне выставки.

Это верно, перед выставками она всегда была на взводе — сплошной комок нервов. До бесконечности возилась с какой-нибудь картиной, из кожи вон лезла, чтобы довести до ума, делала последний мазок — и гробила все к чертям собачьим. Но работать-то она могла. Нервы шалили — да. Но сейчас совсем другое.

— Я не могу работать. Пялюсь на холст и… ничего.