Книга жизни
Шрифт:
...Сердце щемит. Выхожу из святилища. Напротив возвышается колонна с капителью, напоминающая античные строения, и красота этой колонны чуть-чуть утишает мою боль. Одна эта колонна позволяет судить о красоте и величии былых строений. Увы...
Я смотрю вперед. Там, напротив возвышается крепость Алинджа, возвышается, как неумирающий дух самого Найми и наших великих предков. Отсюда видна и единственная тропинка, ведущая к крепости. Но густеющие сумерки делают невидимой и эту тропинку.
Слева видна гора Иланлы. Сейчас мы смотрим на нее с запада. С такой близи она кажется еще более величественной, еще более впечатляющей. Отлогие балки, заполненные снегом, расщелины скал в закатном свете пидают горе Иланлы некую таинственность.
Долина между Иланлы и Алинджой кажется мне сейчас одним из самых священных мест на земле. С этим чувством мы направляемся к дому Мухтар-муаллима, отца нашего друга Исмаила, к дому окнами на Алинджу... Вдруг мне подумалось, что все, кто живет в селе Ханага, должны быть выше суетных страстей, любой скверны. Ведь с детства колыбельную им поет река Алинджа, над ними царит высокий дух Найми, перед ними возвышается неприступная Алинджа...
Я смотрю на голые горы Нахичевани, которые напоминают мне Насими, с которого мракобесы содрали кожу, и ощущаю, как пронизывает меня сопричастность к азербайджанской земле, азербайджанской судьбе. Я думаю о народе, чей поэт, странствуя из страны в страну, воспевал величие человека, независимо от его национального обличья, о поэте, который в эпоху средневековья, когда бесконечные грабительские войны низводили человека на роль "мелкой сошки", "беспомощного существа", "ничтожества", поставил человека вровень с богом, я думаю о народе, земля которого постоянно была ареной опустошительных войн и пепелищ, но который сохранил веру в красоту и свет, сохранил веру в свою Родину, даже тогда, когда, казалось, силы его иссякли, - я задумываюсь, над тем, откуда народ этот черпал силы, чтобы сохранить свою высокую духовность. Горечь слез, оплакавших участь тысяч Найми и Насими, обжигает существо мое. Тома книг можно написать о судьбе хуруфитских дервишей, о мюридах и приверженцах хуруфизма. Однако самое поразительное - я не могу не думать об этом без огромного волнения - что среди тех, кто распространял это учение, кто был одним из главных его распространителей, были дети вероучителя, его дочери, и именно они были подвергнуты наиболее жестокой расправе. В 1467 году в Тебризе, под предводительством дочери Найми, было поднято восстание против Джаханшаха Каракоюнлу: после подавления восстания она была убита вместе с пятьюстами хуруфитов.
* * *
С мыслями об этих горах и о людях, подобних этим горам, мы добираемся до Дири-дага (Живой горы). Такое впечатление, что мы покинули наш мир и попали в ирреальный. Я не берусь описать цветовую гамму этих гор. Признаюсь, я порой путаю тона и даже дети надо мной подтрунивают. В памяти от Дири-дага остался только один цвет - сиреневый.
Во многих местах из недр бьют горячие ключи. Сейчас начало мая и вокруг тихо (между тем, воды эти могут лечить многие болезни и здесь можно построить санатории, работающие круглый год). Отойдя от спутников, я раздеваюсь и окунаюсь в одно из озер, вода которого пониже температурой. Я чувствую, сколь горячая кровь течет по жилам гор.
...Трудно оторвать глаз от гряды гор, раскинувшихся справа и слева от дороги. Дыхание весны одушевляет даже камни. Каждая пядь земли светится зеленым пламенем. В воздухе разлит опьяняющий аромат. По дороге в Ордубад мы садимся под деревьями почаевничать - кругом спокойствие, тишина, деревья зеленеют и цветут, как тысячи лет ранней весной, поют птицы, копошатся насекомые и хочется забыть о тяготах - о заботах, окунуться в эту жизнь, в бесконечное течение, погрузиться в землю, в травы, в цветы, запахи которых невольно возвращают в далекое, но столь притягательное детство.
Мы беседуем о новом романе Гусейна Ибрагимова "Одна десятая века", посвященном Аджеми. Меня радует, что прозаик, писавший предпочтительно на современные темы, обратился к этой серьезной и важной для нашей культуры эпохе. Во время беседы я заметил, что на ветку, прямо над нами, села птица. В клюве у нее соломинка, которую она прихватила для своего гнезда. Все живые существа заняты обустройством своего жилья. Одни из соломинок, другие из мрамора, но цель всегда |одна: чтобы не прерывалась дорога жизни, чтобы не прерывалось ее движение, - рожденный должен рождать, сотворенный - творить.
Может быть, и эта птица - искорка Аджеми, и инстинкт творчества, созидания передается через нее из XII века в век XX. Может быть, эта птица непревзойденный зодчий своего птичьего мира, и сейчас, сидя на ветке и разглядывая нас, она обдумывает свое будущее птичье творение.
* * *
В историко-краеведческом музее Нахичевани немало уникальных экспонатов. Но более всего запомнилось, что здесь "экспонировался" древне-тюркский язык. Я и сейчас помню приведенные там образцы из "Дивана" Махмуда Кашкарлы:
"Беш еренек тус эрмэс" (Пять пальцев не могут быть прямыми).
"Йылан кенди егрисин билмез.
Тиви бойнун егри тир" (Змея не знает о своей кривизне, а верблюжью шею называет кривой).
"Ит ысырмаз, ат тепмез теме" (Не говори: собака не укусит, лошадь не взбрыкнется).
"Тай ататса ат тынур.
Огул арадзса ата тынур" (жеребенок взрослеет - лошади полегчает, сын мужает - отцу легче).
Любопытно, что эти пословицы, которые были в употреблении тысячу лет назад и записаны Махмудом Кашкарлы, и сегодня бытуют в народе, можно сказать, в том же виде. В этом смысле азербайджанский язык - феномен, переживший с удивительной стойкостью все исторические катаклизмы, гибельные испытания. Когда задумываешься над всем этим, невольно вспоминаешь творцов азербайджанской культуры и азербайджанского слова, которые выросли на земле Нахичевани.
* * *
Одной из жемчужин Нахичевани и всего Азербайджана является Ордубад.
Ордубадские фрукты, ордубадские пряности, ордубадские блюда... Нет такой сферы нашего быта, в которой Ордубад не выделялся бы своей особенностью, своей неповторимостью.
Это красота, сотворенная руками человека на каменистой земле, оцепленной горами. Пожалуй, никто лучше ордубадцев не знает, какие чудеса можно сотворить из камня, как вырастить на такой земле редчайшие плоды. Ограниченность пахотной земли заставила человека понять ее, быть бережливым, терпеливым, денно и нощно ухаживать за ней. Непревзойденными считаются различные соленья, варенья, соки, которые приготавливаются из плодов и растений, произрастающих в Ордубаде.
В Ордубаде тесно переплетаются традиции культуры и быта Южного и Северного Азербайджана.
Дома Ордубада, дворы Ордубада - будто райские уголки: здесь все ухожено и чисто, разбиты роскошные цветники, почти во всех дворах родники и кяризы (подземный водопровод).
Только после того, как увидишь эту красоту, когда подышишь воздухом Ордубада, напьешься ее воды, когда лицо твое приятно освежит прохладный ветер с Аракса - тогда только поймешь, что не случайно земля эта дала Азербайджану столько вдохновенных талантов.
За каждым камнем Ордубада - целая история. Именно поэтому Ордубад наряду с Шеки объявлен городом-заповедником и охраняется государством.
Мы пьем чай на подвесном мосту над рекой. Внизу, на глубине пяти-шести метров бурлят воды реки Ордубад. Наверно, и наш выдающийся писатель Мамед Сеид Ордубади вслушивался здесь в журчание реки... В тридцати-сорока шагах отсюда расположен дом, в котором, родился один из первых президентов АН Азербайджанской ССР Юсиф Мамедалиев. Трудно без волнения смотреть на дом-музей Мамедалиева, на двор, в котором он вырос, на уютные, узенькие улочки, по которым проходил. Сколько великих судеб начинались с подобных маленьких домов? Какая мощь таится в этих домиках, величиной с папаху?