Чтение онлайн

Исследователю интересно дойти до истины — узнать, как Ландау на самом деле относился к людям из своего окружения — не только как к специалистам, но и как к личностям? Из приведенной записки видно, что к Компанейцу как к человеку он относился, пожалуй, уважительнее, чем к Ахиезеру и Лифшицу… Попробуйте вспомнить, часто ли вы встречали в коридорах и отделах своих институтов взаимные обращения типа «Васька!» на уровне кандидатов и докторов наук. Да еще в письменном виде! Да еще предназначенные для широкой публики — читателей стенгазеты института. (Вряд ли в 1930-е годы нравы в НИИ были в среднем грубее, чем сейчас.)

Для контраста сообщу, что А.С. Компанеец, близкий к Ландау человек, по словам его сына, всю жизнь обращался почти ко леем своим коллегам, в том числе и более молодым друзьям (например, к В.И. Гольданскому) только на Вы; исключением были всего двое-трое харьковских друзей юности: Е. и И. Лифшицы, Л.Пятигорский. Было ли отмеченное свойство Ландау недостатком его воспитания? Конечно, нет, так как его родители относились к тонкому интеллигентскому слою старой России, и, как мы знаем, Ландау получил великолепное воспитание, даже с участием иностранных домашних учителей. Его родная сестра Софья была совершенно благовоспитанным человеком. Следовательно, указанный признак есть крутая производная имманентных характерологических доминант Льва Давидовича как индивида. Крайняя эгоцентричность была обусловлена осознанием исключительности своей личности. Этот вектор действовал в сумме с вектором истинности-искренности — который «не желал» подавлять проявления этой эгоцентричности.

Еще немного о других проявлениях того же. Взгляните на поразительный фотоснимок. Ландау и Лифшиц на пляже, на Рижском взморье (см. во вклейке). День, видимо, не жаркий, но и не холодный. Лифшиц держит в руках снятый пиджак. На Ландау пиджак одет, на лацкане звезда Героя. Вы часто видели на пляжах людей со звездами Героя (гражданских лиц)? Что это, «эксгибиционизм» (любимый термин Ландау)? Известно, что у Я.Б. Зельдовича имелся «пиджак-таран» с его геройскими Звездами. Как пишут очевидцы, Я.Б. одевал его по торжественным событиям, а также в тех редких случаях, когда отправлялся к крупным чиновникам «пробивать» какой-нибудь трудный вопрос [Знакомый…, 1993. С. 294]. Но дело не в этом. Ландау тоже иногда одевал Звезду, когда надо было, например, получить хорошее место в гостинице или достать билет в горячее время. Но что нужно «пробивать» на пляже? Значит, Золотая Звезда надета только, чтобы обратить внимание окружающих, вероятно, в первую очередь прекрасного пола. Однако мне представляется, что в этом случае Ландау поступал правильно! Ведь он внес достойный вклад в то, что купальщицы могли мирно резвиться у моря. Вот только не мог он им об этом рассказать, но обратить на себя внимание имел полное моральное право. Остается, правда, трудноразрешимый парадокс: уметь одновременно ненавидеть эту свою работу и открыто гордиться наградой за нее.

В советское время ежегодно проводились «Дни поэзии». В сборнике «День поэзии» 1960 г. помешен ответ Ландау под заголовком «Трудный вопрос». Вот полный текст ею ответа: «Зачем нужна поэзия? На этот вопрос так же трудно ответить, как на вопрос — зачем нужна любовь? Человеку, любящему поэзию, она освещает и украшает жизнь. Мне лично без любимых стихов, которые я мог бы все время повторять про себя, стало бы как-то не по себе. Мой любимый поэт — Лермонтов. Как пишутся хорошие стихи, конечно, нельзя объяснить теоретически, иначе всякий мог бы написать чудесные стихи. Добиться волнения у читателя может только настоящий поэт» [Воспоминания…, 1988. С. 252].

Из Лермонтова Ландау особенно часто цитировал стихотворение «Свидание». К любимым поэтам Ландау относились также Николай Гумилев и Алексей Апухтин. Что необычно — Ландау восхищался Николаем Огаревым, о котором он говорил: «Прекрасный поэт, и так основательно забыт». Любимой его цитатой было огаревское четверостишие:

Это Ландау, наверное, относил и к себе. Как пишет М. Бессараб, в 1950-е годы Ландау любил цитировать из Огарева следующие строки:

Профессор В.Л. Покровский так вспоминает о поэтических пристрастиях Ландау: «…он не раз читал наизусть любимые им стихи, среди которых, к моему удивлению, были длиннейшие поэмы Максима Горького вместе с “Гамлетом”» [Там же, С. 201]. Профессор И.С. Шапиро уточняет: «Шекспировского “Гамлета” Л.Д. одно время считал скучной пьесой. Но после гастролей в Москве английской труппы во главе с режиссером Бруком он изменил свое мнение. <…> Гамлет в нем выглядел не “философствующим занудой” (слова Л.Д.), а живым, энергичным, хотя и страдающим действующим лицом. <…> Кстати, несколько неожиданной для меня оказалась приверженность Л.Д. к драматургии Островского (которую я тоже люблю). Ландау ценил Островского за ясность и органичность сюжета, яркость образов и правду чувств» [Там же, С. 287].

Из современных поэтов Ландау особенно выделял Е.Евтушенко и Б.Слуцкого. Как вспоминает И.М. Халатников, после сольного вечера поэзии Евтушенко в Институте физпроблем Ландау сказал: «У него есть очень хорошие стихи. Читает он их бесподобно, ну а гражданское мужество Евтушенко вызывает глубочайшее уважение».

Что не очень характерно для интеллигенции, Ландау любил «простых, поэтов, в частности, Константина Симонова, который, по мнению столичных снобов, был в те времена популярен в основном у мещан и «пишбарышень».

Вспоминает голландский друг юности Ландау Хендрик Казимир (президент Европейского физического общества в 1970-е гг.): «Он довольно хорошо знал поэзию, но его вкус к ней был простым: простая рифма и мерный ритм были основными его требованиями» [Там же. С. 152].

Отсюда можно попытаться экстраполировать: Ландау вряд ли принял бы верлибр, основную форму современной поэзии на Западе. Маловероятно, что ему нравились и японские хокку. Но вот классическую поэзию Ближнего и Среднего Востока Ландау ценил, особенно Саади.

Из прозаиков Драйзера предпочитал Хемингуэю. Восторгался Ремарком.

Ландау любил повторять слова Оскара Уайльда: «В России все возможно, кроме реформ». При этом удивлялся, откуда писатель так точно узнал характернейшую черту России» [Бессараб, 2004. С. 65].

О вкусах Ландау в искусстве пишут его ученики. А.А. Абрикосов замечает: «…он интересовался театром, кино, литературой, живописью. Правда, в последней он не пошел дальше Ренуара, остальное была “мазня”» [Воспоминания…, 1988. С. 38].

И.М. Халатников пишет: «Ландау принимал только реалистическое искусство. Этому не противоречит то, что ему нравились художники-импрессионисты. Он очень любил Клода Монэ. Однако считал очень слабым художником Матисса. Он мне часто говорил: Матисс — это маляр, ему бы только красить заборы… Ландау очень хвалил фильм Чухрая “Баллада о солдате”. Ландау очень любил театр, в особенности МХАТ. <…> Ландау совершенно не воспринимал оперного искусства. Опера всегда была предметом его шуток <…> Такое резкое отношение логически следовало из требований реализма, как его понимал Ландау, не признававший никаких условностей. С его точки зрения, когда артист поет: “Я ее убил”, — это может в трагической ситуации вызвать только улыбку» [Воспоминания…, 1988. С. 278].

Снова отрывок из статьи В.Л. Покровского: «…среди его учеников было несколько истинных меломанов, но тогда это тщательно скрывалось. <…> Дау как раз вернулся с общего заседания Академии наук, где выступал Шостакович. Дау выразился не слишком почтительно о его выступлении и личных качествах. <…> “А вам действительно нравится его музыка?” — спросил Дау. <…> Я ответил Дау уклончиво.

Я сказал, что мне его музыка не очень нравится, но, несомненно, он — поразительный новатор. Немедленно длинный указательный палец Дау устремился по направлению к моей груди, <…> “Вы проповедуете науку кислых щей об искусстве. А никакой такой науки нет вообще. Не бывает новаторов и консерваторов в искусстве. Есть люди, которым есть, что сказать, и люди, которым сказать нечего”» [Там же. С. 201].