Чтение онлайн

– А?

– Печать, говорю, поставил на приговоре. Наш Хельм только ваши общие слова воплотил как можно аккуратнее.

Я хотел сказать, что в те годы я не мог быть ни верховным амиром, ни даже членом Совета Семи, – но промолчал. Какой смысл перед ней оправдываться?

– Я спросил не потому, что хотел заставить тебя проговориться, – сказал я вместо этого. – Трудно жить внутри каменного мешка: не знать ничего, не получать вестей.

– А какое противоречие между первым и вторым утверждениями?

Я опешил.

– Ну, ведь ты знаешь хоть что-то.

– Вся фишка в том, от кого, – проговорила Эстрелья сухо. – Отец наш король меня не очень-то жалует откровениями своей души. Ни письменными, ни тем паче устными, как вы могли догадаться. Всё остальное мне выкладывают на допросах. Ну что, просекли?

– Я не думал, что ты играешь в азартные игры, – ответил я ей назло. – И лично сама допрашиваешь.

– Ну а допросы для нас – как для попов тайна исповеди, – продолжала она неумолимо. – Дальше меня и присяжного протоколиста не идут. Судьи и то пользуются лишь по мере надобности. Такие дела.

– Ладно, прости, я имел право задать вопрос.

– А я имела право не ответить.

Мы, не торопясь, шагали дальше – здесь уже не было никаких плодовых деревьев, только какой-то кустарник, усеянный крупными шипами и остатками ссохшейся черной ягоды. Терновник, наверное. Как я заметил, парни от нас уже совсем отстали – похоже, не желая трепать себя о колючки.

– Тогда зачем вы с Фалассо вытащили меня на прогулку? Я думал…

– Зачем-зачем… Мой сьёр полагал – что посекретничать у всех на виду, – Эстрелья звучно хмыкнула. – Нимало. Просто пытаюсь на всякий случай держать вас в надлежащей форме. Вдруг выводить на люди придется? На тот самый помост и трибуны – видали, наверное?

– Меня не посмеют казнить.

– Я не только казню, но и наказываю. Провожу всякие церемониалы. Лишение рыцарского достоинства, например, – такая мерзость! Стоять у его гроба, когда живым отпевают, рубить шпоры недостойному сей чести, плащ с крестом и позументом жечь на костре. И далее по выписанному рецепту. Уже как простого вахлака. А ведь вы, дедусь, вовсе на сей счет не безупречны. Аббат-расстрига… нет, погодите, не смейте перебивать. Почетный обладатель шпор, который выменял их на скондский тюрбан и аламутскую бурку. Королевский обманщик, хотя и невольный.

Мы уже давно расцепили руки и стояли друг против друга, меряясь пламенными взглядами.

– Ты так много знаешь. Слишком много.

– Ну так что – делиться теперь с кем попало, чтобы поперек шва не лопнуть? Раскатали губу.

– Ты говоришь не по-женски и сама неженским делом промышляешь, – прервал я, наконец, молчание.

– Когда я лекарка, то ради доверия одеваюсь в юбку, хотя в том большой нужды не имеется, – отрезала она. – А когда приговоры исполняю, то отчетливо в куртке и штанах. Да еще капюшон можно на глаза надвинуть. Вот и выхожу двумя разными людьми… Ну, доверительная беседа у нас чего-то не вытанцовывается. Отложим на следующий раз, благо время пока не истекло. Пошли домой, что ли.

Любопытно мне – в чем, кто и кому должен был довериться?

… Следующий мой помыв прошел без помех: я загодя приспособил под руку широкое полотенце, коим и обмотал чресла по выходе из мыльной пены, сдобренной пахучими травами. Мой маленький приятель не к добру оживился и вздумал проявить некую самостоятельность, а я не хотел, чтобы мои тюремщицы это заметили.

Кстати сказать, чтобы передвигать бочку, не надобно было такой уж особенной силы: по всему низу шли забавные шаровидные колесики. Хотя всё равно впечатляло. И то, что Эстрелья, как и прежде, ловко высвобождала мои кости из браслетов – тоже. В перерыве между визитами я пробовал сделать то же, но не выходило: застревал.

Когда Эстрелья с Фалассо со мной покончили, Хельмутова внучка вдруг произнесла:

– Сьер Арман, вы не против разделить с нами трапезу? Мы обеспечили кое-что сверх.

Любопытно, откажи я – послушали бы они меня или нет?

Большой зал, куда меня, кстати, почти не запускали, был в этом особняке вполне достойный: со старинными обоями плотного рисунчатого шелка, темными зеркалами, которые почти ничего не отражали от старости, и одряхлевшими ткаными гобеленами, на которых были изображены чьи-то давно усопшие предки. На скатерти длиннейшего стола посреди четырех кувертов одиноко высился фарфоровый супник с уполовником.

Мы расселись не по чинам: я между моими дамами. Эстрелья стала разливать вкусно пахнущую похлебку.

– А кто четвертый? – спросил я, хотя мне было не так уж интересно.

– Тот, кто слушает, – ответила она.

Что имелось в виду – скрытые за зеркалами тайники? Призраки былых кавалеров? Я не понял. Рыбное варево было каким-то особенно густым и пряным, вино – хмельным и ароматным, а жаркое из совершенно непонятного мяса прямо таяло во рту. И хотя я по старости лет почти запретил себе животную пищу, отказываться не посмел. Или не захотел.

– Теперь я непонятно когда приду, – сказала Эстрелья, когда мы прощались. – Дела не отменишь. А вы пока подумайте. Не над чем, а вообще и в частности, как у вас во Фрайбурге говорят. И помните, что не все вести идут от губ к уху, некоторые – от сердца к сердцу, а иные – и от плоти через иную плоть.

… Тем же вечером…

Нет, той же ночью. Оттого что время снова было непонятным, а тьма – непроглядной.

Я проснулся от упругой тяжести на моей груди и открыл глаза.

Нагая Морская Всадница. Фалассо? На черной коже белки глаз, хищные зубки, даже ногти фосфоресцируют, даже лунные волосы – такой невероятной длины, что ниспадают на мое ложе и стекают по нему на пол, – испускают сияние. Нет, эти пряди скорее черны цветом, только поверх него ложится голубоватый лунный свет, отраженный от воды, пропущенный сквозь облака, сквозь тяжкие ритмические вздохи за окном: «А-ахх…А-ахх…»

– Твои скрученные косы – точно вожжи для ба-фарха, Ситалхо, – говорят мои губы. Странные звуки: первый больше похож на Т, Ф и яростный свист ветра над песками, второй – на шипение рассерженной змеи, что протаскивает свое узкое тело сквозь расщелину. Даже Л жужжит, гудит шмелем над шапочкой розоватого клевера. Медовые клеверные луга – это в узких глубоких долинах, там, где скалы круто обрываются в большую воду и приходится либо плыть, либо карабкаться.

– В долинах? А внутри моей долины ты карабкаешься или плывешь?

– Всё сразу, Ситалхо.

Она сидит на моих чреслах, поигрывает стройными бедрами. Ягодицы ее – два гладких камня, нагретых прибрежным солнцем. Девственный живот с круглым ротиком пупка посредине – точно каменная плита. Соски – пара круглых карих глаз с черными смешливыми зрачками.

– Скажи еще про мои волосы.

– Когда ты распускаешь и встряхиваешь ими, они хлещут мою кожу, словно тугие струи дождя – морскую гладь.