Чтение онлайн

MISIDA – Это сделал ты

– Что за Африка? В штанах яичница, – совсем неромантично выдает Ярик, заваливаясь после душа на кровать и включая кондиционер.

– Заболеешь. У тебя волосы мокрые.

Он хитро улыбается, ослепляя ямочками на щеках. Укладывается на бок и подпирает ладонью голову, тянет ко мне руки.

– Кажется, я знаю, где еще мокро, судя по твоему дикому взгляду.

Хочу закатить глаза, но сдерживаюсь. Тихо смеюсь, пока его пальцы пробираются все дальше под майку, наглаживают мои обнаженные бедра. Да, под ту самую майку с нарисованной несколькими штрихами грудью. По неведомой причине Ярик положил на нее глаз – на майку, а не грудь, хотя…

– Ты такой пошляк. – Бью по рукам, что не знают приличий, но про потопы не отрицаю.

А как иначе реагировать на его идеальное тело, которому позавидовал бы и оборотень Джейкоб? Яр в одном полотенце, и под ним явно ничего нет. На улице стемнело, поэтому его взгляд кажется еще более обжигающим и сексуальным.

– Рита-а, – тянет он с хрипотцой, – пахнешь… так и сожрал бы целиком.

В доказательство кусает меня за плечо, а я смеюсь и уже жалею, что постеснялась идти с ним в душ. Стараюсь игнорировать то, как выделяются рельефы на теле, когда Жаров ложится на подушку и закидывает одну руку за голову. Показушник.

Очень красивый показушник, – вопит либидо, а я не пытаюсь спорить. Включаю фильм про джентльменов на телевизоре. Ярик настоял, когда узнал, что не смотрела его, правда, согласилась я из-за Колина Фаррелла.

Фильм только начинается, а я уже не могу ни о чем думать, потому что Жаров уложил меня спиной к себе на грудь. Целует в висок, макушку и даже сейчас провоцирует дурацкими кубиками, которые хочется пощупать.

– Что, интереснее, чем на экране? Признавайся.

– Не-а.

Дам на отсечение руку, но ни за что не признаюсь.

И все же, несмотря на сосредоточение крутых актеров и замысловатый сюжет, через пятнадцать минут звук приглушается до минимума, потому что каким-то образом после пары неаккуратно брошенных фраз мы переходим на откровенные темы. Ярик гладит мой живот, а я – его пальцы в татуировках. На простой вопрос, откуда взялась эта черно-белая агрессивная змея с выпущенным языком-жалом, отвечает, что сделал ее перед отъездом в Америку. И я все понимаю без слов, даже пояснять не нужно.

– Тебе тоже было плохо?

– Очень, птичка. Как дурак себя повел. Бухал всю ночь, вместо того чтобы найти тебя, а потом…

Я пробую на ощупь другие картинки, сосредоточенно разглядываю их, только бы не поднимать голову и не выдать слезы, что просятся из глаз. Ведь на миг представила, как все могло сложиться иначе, если бы только…

– Это возможно, – читаю на английском фразу, написанную на мизинце идеальным курсивом.

– Мой девиз, когда особенно хреново.

– А роза? – оглядываю изящный цветок с длинным стеблем на безымянном пальце.

– Роза – это просто роза.

– Но цифры – это же не просто цифры?

Вдоль всей фаланги указательного пальца записан бинарный код – целый набор нулей и единиц, разбитых на две группы. Я изучала основы программирования в школе, помню теорию.

– Эй-Джи, – называет английские буквы, – инициалы моей мамы.

Ярик не хочет показывать, но все равно напрягается: дышит чуть громче, голос скрипит. Я переплетаю пальцы и прижимаюсь губами к тыльной стороне его ладони. Не думаю, просто порыв.

– Это из-за мамы? У вас с дядь Вовой так сложно все?

Слышу ухмылку в тишине, угадываю без подсказок.

– Не могу сказать, что до смерти мамы было как-то по-другому, что мы жили душа в душу. Нет.

Он обнимает крепко под грудью, подтягивает выше и ближе к себе, дышит в затылок. Кажется, его это успокаивает. Если да – ради бога.

– Владимиру Игоревичу, – произносит с явным сарказмом, – мало что бывает по душе. Всегда все было не так. Если я приходил с синяком, он ругал, что я плохо защищался. В следующий раз я дрался до победного без единой ссадины, кроме разбитых костяшек, и отправлял одноклассника в больницу – лишался денег и семейной поездки в Грецию в качестве наказания. Убегал и с гордостью рассказывал отцу, как обдурил троих, меня обзывали трусом. Я всегда все делал не так: не так плавал, не так чистил зубы, сидел, стоял. Мама была буфером. Она успокаивала его и подбадривала меня. С ней было… мягче, что ли.

Ярик замолкает, я даже поворачиваюсь к нему. Он, поглощенный воспоминаниями, смотрит перед собой в пустоту. Лишь спустя долгие десять секунд вздрагивает, фокусирует на мне взгляд и коротко целует в губы.

– Он очень любил ее, знаю, что страдал. Только он забыл, что я тоже потерял дорогого человека. Я потерял мать. Мы сильно отдалились с ним. Я думал, я виноват, пытался сделать так, чтобы он гордился мною, хватался за все подряд, а делал лишь хуже. Со временем получить его одобрение стало целью для меня. Но чего бы я ни добивался… Этого. Было. Недостаточно.

Ярик фыркает.

– Другие всегда были лучше во всем. Он любил сравнивать меня…

– И со мной тоже.

– И с тобой, птичка. Это дико бесило. Ты мне нравилась, а он вынуждал тебя ненавидеть. Знаю, звучит хреново для оправдания, но сделай скидку на возраст и глупость.

Я пропускаю мимо ушей душевные терзания Жарова, хочу на весь мир закричать, что он тоже нравился мне. И кусаю губы, чтобы сдержать улыбку, потому что он об этом и так знает.

– Я постоянно злился. С отцом отношения стали хуже, мы все время ссорились. Я начал делать многое назло и совсем не горжусь. Запутался. Сильно. Правда, думал, что за четыре года мы пережили это, я пережил. Я увидел возможности здесь, в России, понял, что хочу вернуться и попробовать еще раз. Но, кажется, ошибся в нас обоих.

Слова сквозят неподдельной грустью, как бы Ярик ни пытался скрыть. Что касается меня, я никогда не перестану жалеть Жарова. Сердце болит за него.

– Отец любит тебя, я точно знаю. Он часто рассказывал о тебе. Например, как ты спрятался у бабушки в погребе, когда играл с ним в прятки, и тебя не могли найти четыре часа. Каким смелым был, когда молча привязал шатающийся зуб к ручке и позвал дядь Вову, чтобы тот открыл дверь. Он скучал, – пытаюсь приободрить, но не особо выходит.

Ярик улыбается лишь уголками губ, глаза остаются пустыми. Он глубоко задумывается о чем-то, молчит. Я очень плохая, если в этот душераздирающий момент хочу спросить у него про Грейс? Не могу забыть о ней ни на минуту, не отпускает, но боюсь напомнить и испортить все. Вдруг Жаров ответит то, что я не готова услышать? Да, я помню, он признался, что та наша ночь много для него значит, но что, если Грейс значит больше? Что, если «нас» недостаточно, чтобы расстаться с ней?

Напоминаю себе, что мулатка живет в тысячи километрах, и еще ненадолго притворяюсь, что ее не существует.

– Расскажи о маме, – совсем другое говорю по итогу вслух.

– Она была самой красивой женщиной, которую я знал, – признается с откровенной теплотой в голосе. – Ты напоминаешь мне ее.

Я смущаюсь, явно густо краснею. Поднимаю голову, а Ярик проводит пальцем между бровей, пытаясь разгладить морщинку, трогает и перебирает волосы.

– Особенно стала напоминать сейчас, когда подстриглась.