Чтение онлайн

— Он умен, Ретт, ты не представляешь, насколько он умен, — шепчу я.

— Тогда давай будем сильнее вместе. Двое лучше, чем один, — отвечает он.

Он прав. С Реттом я сильнее. Вместе мы сможем больше. Решение моё, и оно опасно — но моё.

— Малколм, — говорю я в трубку, стараясь звучать твёрдо, — я приняла решение. Я остаюсь. Пока нет прямой угрозы, я не буду бегать и прятаться. Если Марко там, где вы можете за ним следить, то это нам на руку — он не сможет дотянуться до меня.

Малколм снова вздыхает, в его голосе слышна усталость из-за этой профессии.

— Я понимаю твой выбор. И, между нами говоря, пора тебе найти того, с кем можно делить этот груз. Но как профессионал я должен сказать: это не тот путь, который я бы рекомендовал.

Я поднимаю глаза на Ретта. В его карих глазах вижу, что поступаю правильно.

— Я понимаю риски, — отвечаю твёрдо, — но я остаюсь.

Ретт

— Если я задам тебе вопрос, ты ответишь честно? — спрашиваю я.

Она отрывается от книги и с любопытством смотрит на меня. Прошло уже несколько дней с тех пор, как она разговаривала со своим куратором, и, честно говоря, этот вопрос не выходит у меня из головы с того самого момента, как она повесила трубку. Я подбирал подходящий момент, чтобы спросить.

— Думаю, да, — усмехается она.

Я похлопываю по месту рядом с собой, и она устраивается рядом, откладывая очередной роман. Эта девушка читает почти по книге в день — я давно перестал следить, в чём она сейчас «варится».

Я ищу её кожу, пальцы скользят по предплечью, и она прижимается ко мне. Я не могу оторвать от неё рук — люблю вызывать в ней дрожь, это лёгкое шевеление по спине, те крошечные мурашки, что бегут по телу.

— Ну и ну, — улыбается она, её руки ложатся мне на грудь, а медово-русые волосы рассыпаются. — И что за большой вопрос?

— Я хочу узнать о твоей татуировке, — говорю я. Эта мысль преследует меня с того дня, как я её впервые увидел. С тех пор я видел её сотни раз и знаю, что Либби не любит, когда на неё смотрят. Только вот почему — непонятно. Я больше не могу ждать.

Она замирает. Вдох застревает в груди, потом вырывается наружу.

— Но это не вопрос, — замечает она.

— Расскажешь ли ты мне о ней? — переформулирую я.

Она улыбается — тихо, грустно.

— Ты сделала её в шестнадцать? — уточняю я.

Она качает головой.

— Нет? — удивляюсь я.

— В четырнадцать, — шепчет она. — Я соврала.

Чёрт. Кто делает татуировку в четырнадцать?

— Дочь мафиози, — отвечает она на невысказанный вопрос.

— Он заставил? — спрашиваю я с усилием.

— Всем девочкам делали, — тихо говорит она.

Боже. Я знаю кое-что из того, через что ей пришлось пройти, но, честно, всегда боялся копать глубже, чем позволяли сведения, известные до программы защиты свидетелей. Я знаю свои пределы — и, кажется, сейчас к ним подбираюсь. Боюсь, что она скажет нечто, с чем я не справлюсь. И, возможно, узнаю это прямо сейчас.

Я глотаю и провожу пальцами по её коже в ровном ритме — пытаюсь успокоиться.

— Всем девочкам? — тихо повторяю я.

Она медлит, подбирая слова.

— Ты знаешь, какой он человек. Что он делал… — её голос тает. Внутри меня поднимается ярость, но снаружи я обязан сохранять спокойствие — ради неё. Если она ответит утвердительно на мой следующий вопрос, я сорвусь.

— Либби, он… он... — начинаю я.

— Нет, — перебивает она, ещё до того, как я успеваю договорить. — Никто меня не трогал.

Слава Богу. Я бы сжёг весь мир, если бы он осмелился.

— Никто не посмел, — продолжает она. — Меня считали собственностью Марко с одиннадцати лет. Меня... отметили, когда исполнилось четырнадцать.

Я физически вздрагиваю от того, как спокойно она произносит слово «отметили». И выражение «собственностью Марко» звучит так, будто кто-то вырезал это прямо на моей коже. Отвращение и гнев смешиваются во мне, пока я представляю того, кто сделал ей больно, и того, кто вынудил.

— А сама татуировка… что она означает? — спрашиваю я.

— У всех остальных был знак с буквами «A» и «F» — чтобы показать, что отец ими владеет, — отвечает она ровно, без интонаций.

— А у тебя?

— У меня — «M» и «A». Знак того, что мной владел Марко.

Я вспоминаю круглый узор у основания её позвоночника, прямо над ягодицами. Раньше не придавал ему значения, но теперь ненавижу себя за это. Чужие инициалы на теле моей женщины — словно открытая рана.

— Он больше никогда к тебе не прикоснётся, Либ, — говорю я твёрдо.

Она поднимает на меня взгляд; в её глазах мелькает страх.

— Ты обещаешь? — спрашивает она.

Давать обещания, зависящие от чужих поступков, — глупо. Но мне нужно, чтобы она знала: я не отступлю.

— Обещаю. Пока я дышу, он не тронет тебя.

Её глаза мрачнеют.

— Не говори так о себе. Я бы не простила себе, если бы с тобой что-то случилось из-за меня.

— А я бы не простил себе, если бы что-то случилось с тобой, — отвечаю я.

Она долго смотрит мне в глаза — и в этом взгляде есть всё. Нам не нужны слова. Мы чувствуем одно и то же: готовы умереть друг за друга. Мы — сила друг для друга и в то же время самое уязвимое место.

— Либ, — тихо говорю я, — мне нужно знать. Марко причинял тебе боль?

— У него не было шанса, — выдыхает она. — Я сбежала в день свадьбы. Раньше у меня не было возможности выйти из дома — я использовала первую.

— Тебя держали взаперти? — пытаюсь понять я.

Она пожимает тонкими плечами.

— Это был не дом. Охраняемый комплекс. Меня почти не выпускали. Я могла неделями не видеть никого, кроме других девочек. Но и они появлялись и исчезали. Меня редко подпускали к ним: отец боялся, что меня запачкают.

Она смеётся бесшумно. Какой ужасный анекдот. Как будто кто-то мог испортить её сильнее, чем он сам.

— Чёрт, Либби… мне сложно это представить, — признаюсь я.

— И не пытайся, — просит она. — Не хочу, чтобы ты чувствовал то же.