Музей современной любви
Шрифт:
Полная женщина рядом с Элис сняла наушники.
— Какая-то бессвязица, — громко заявила она. — Им бы надо это исправить. Я совершенно не понимаю, о чем она говорит.
Элис кивнула и снова сосредоточилась на голосе.
«Ритм пять. Я строю пятиконечную звезду — конструкция сделана из древесной стружки, вымоченной в ста литрах бензина… Коммунистическая звезда, времена Тито. В моем свидетельстве о рождении… Некое проклятие для меня. Я совершаю ритуал изгнания звезды — состригаю все волосы и кладу в звезду, состригаю ногти на ногах, на руках… большая ошибка… Затем ложусь в центр звезды… не знала, что в центре звезды нет кислорода… потеряла сознание. Врач заметил, что мне плохо. Меня опалило, а я не реагировала… вытащили меня из звезды и привели в чувство».
«Что отец нашел в Абрамович?» — нахмурившись, подумала девушка. Левин любил одиночество. Элис помнила долгие вечера, когда мама уезжала по делам, а Иоланда уходила домой. Девочка надеялась, что папа придет и пообщается с ней, а тот просто сидел и играл. Он мог неделями не разговаривать с ней, разве иногда расскажет о новом фильме, над которым работает, о следующей музыкальной теме, над которой сейчас бьется.
Когда Элис начала учиться играть на виолончели, подумала, что они с отцом, вероятно, смогут заниматься вместе, а может быть, таков был план Лидии. Но лишь когда Элис вернулась из Парижа и отец услышал, как она играет в своей группе, он пригласил ее присоединиться к ним с Элайас. И Элис поняла, что до этого Левин просто не воспринимал ее как музыканта.
Голос Абрамович в трескучих наушниках вещал: «Неудача очень важна. Вы обязаны экспериментировать. Неудача — это часть процесса».
«Нью-Йорк притягивает к себе экстремалов», — подумала Элис. Один француз прошелся по канату между башнями-близнецами, когда они еще существовали. Абрамович собиралась семьдесят пять дней просидеть в молчании. Падение, неудача — катастрофа была вполне возможна.
Элис не нравилось терпеть неудачи. Чтобы этого не происходило, она упорно трудилась. Девушка считала, что, возможно, потерпела неудачу с мамой — подвела ее, но не знала, как решить эту проблему. Она встала и пошла по ретроспективе дальше. В следующем зале высоко на стене была подвешена обнаженная девушка, ее ровесница. Элис заметила между ее ног крошечное пластиковое велосипедное сиденье, почти незаметное среди лобковых волос. Руки девушки были раскинуты. Посетители стояли в глубине зала и смотрели. Элис вышла вперед, и молодая женщина встретилась с ней взглядом. Элис не отвела глаз. Руки подвешенной едва приметно шевелились. Ноги ее стояли на крошечных подпорках, и, наблюдая за ней, Элис увидела, что девушка постоянно переступает, чтобы удержаться у стены. Элис заволновалась: бедняжка балансировала на большой высоте, над бетонным полом, а зрители неотрывно таращились на ее голое тело.
Элис по возможности навещала маму каждые выходные. Надо было добираться на трех электричках, но в дороге она читала и занималась, осваивая новые условия существования. Странно было одевать собственную маму. В этом ощущалась некая преемственность. Мать не смотрела дочери в глаза. Выражение ее лица было совершенно безучастным, точно она грезила наяву. Она ничего не произносила, хотя иногда вздыхала. Лидию отвозили в душ в инвалидном кресле. Медсестры разговаривали с ней, чтобы успокоить пациентку, читали стишок сиделки:
Раз — садимся в кресло, поднимаем ноги,
Скоро душевая, мы уже в дороге.
Два — сорочку снимем и водичку пустим,
Чистоту и свежесть все мы очень любим.
Три — шампунь достанем, голову помоем,
Будем осторожней и глаза закроем…
Потом завернутую в банное полотенце маму возвращали. Элис вытирала ей кожу между пальцами ног. Подстригала ногти на ногах, сушила волосы феном. Позднее, когда Лидия опять сидела в кресле у окна, облаченная в свежее кимоно из узорчатого зеленого шелка поверх белой хлопчатобумажной пижамы, девушка доставала лак для ногтей и аккуратными мазками красила матери ногти бирюзовым лаком с блестками.
Элис вздрогнула, и девушка на стене мягко отвела глаза, избавив Элис от своего пристального взгляда.
Элис вошла в зал попросторнее. Тут проходил перформанс «Комната с видом на океан». Теперь у мамы тоже был вид на океан. Окно ее палаты смотрело на дюны и море, а море смотрело на Лидию. Лидии нравилось сидеть у окна. Она издавала какие-то звуки и как будто в микроскопической степени оживлялась, когда ее куда-либо перемещали. Если Элис садилась на пол и клала руку матери себе на голову, Лидия еле заметно подергивала пальцами, точно пыталась погладить дочь по волосам, но только правой рукой. Взять чашку или карандаш она не могла. «Ты уверена, что не хочешь вернуться домой?» — спрашивала Элис, но ответа не получала. Квартиры на Коламбус-серкл, где они прожили двадцать лет, уже не было. Новую квартиру Элис видела только до того, как родители ее купили. С тех пор как отец переехал, она там не бывала. Он ни разу ее не пригласил.
Мама была из тех людей, с которыми здороваются продавцы в овощных лавках. Которые помнили имена всех соседей, а также большинства горничных и нянь, работающих в разных квартирах. Когда семья обедала в «Кафе кон лече», персонал суетился вокруг них, наперед зная, что Лидия закажет суп из черной фасоли, Левин — жареную свинину, а она, Элис, — chicharron de pollo[38]: в детстве она обожала не столько лакомиться самим этим блюдом, сколько произносить его название.
Теперь понятие «дом» поменяло для нее значение. Дом — это ее одежда и книги, маленькое окошко над письменным столом, выходящее на сад на крыше, где никто никогда не сидел. Уже появились свои традиции: ликер куантро в субботу вечером, после еженедельного концерта их группы, и huevos rancheros, мексиканская яичница, по воскресеньям. Дом — это ее виолончель и бас-гитара. Возможность репетировать с ребятами в крошечной подвальной студии на Седьмой улице. Завывающие трубы в душе и скрип половиц у холодильника.
В «Доме с видом на океан» Марина Абрамович сделала жилище из трех белых комнат, пристроенных к стене галереи, куда можно было попасть только по трем лестницам с ножами вместо ступеней. Голос Абрамович, доносившийся из динамиков, повествовал о каждом ее шаге и действии на протяжении двенадцати дней, которые она провела там.
«Я делаю глубокий вдох, и моя грудь вздымается. Потом опадает. Я сижу, сохраняя неподвижность. Мои ступни, раздвинутые на ширину бедер, лежат на полу. Спина упирается в спинку стула. Голова не двигается. Я лишь моргаю. В остальном мое тело полностью неподвижно».
Элис могла бы дать точно такой же отчет о каждодневном времяпрепровождении своей матери. Она подозревала, что Лидия совершает дальнее странствие, оторвавшись от благодатной обыденности. У нее может случиться еще один удар. Она может умереть, пока ее разум где-то далеко. Элис не знала, как будет жить без нее.
Лидию каждую неделю возили на диализ. Очередной цикл плазмафереза завершился. Она казалась эфемерной, как туман. В ней было спокойствие то ли уходящей, то ли возвращающейся (Элис понять не могла) жизни. Вчера Элис положила рядом с ее креслом новенький черный блокнот и простой карандаш 4В, который, как ей было известно, мать предпочитала всем остальным. При появлении дочери Лидия не выказала никаких признаков узнавания или благодарности. Лишь рука на макушке Элис подергивалась нежнее обычного, будто намекая, что где-то в глубине души мама все помнит.
В детстве Элис заполняла целые альбомы вырезками из архитектурных журналов и каталогов с кранами, дверными ручками, настенными и напольными панелями, изображениями вечерних домов с освещенными окнами, кухонь без еды, ванных без игрушек, кроватей без постельного белья. На каждый ее день рождения мама мастерила из картона и пенопласта новый кукольный дом в соответствии с пожеланиями Элис: это был то домик на дереве, то конюшня, то пятиэтажное жилое здание, то маяк. Она бессчетное количество раз наблюдала, как мама, разогнавшаяся до ста миль в час, внезапно сбрасывает скорость до полной остановки. Существовали две Лидии: быстрая и медленная. Медленная много спала. Лежала в постели, смотрела кино и играла с Элис в карты. Целыми днями пропадала в больнице. Не вставала с кровати, когда дочь возвращалась из школы. Когда Элис поняла, что ее маму могут спасти только медицинские знания, она решила стать врачом-гематологом.
В тихой палате над дюнами Лонг-Айленда Элис расстегнула футляр виолончели. Она играла Шесть сюит для виолончели соло, а мать все так же хранила безмолвие, устремив застывший взгляд на море.
31
Даница Абрамович бродила по ретроспективе и рассматривала фотографии, запечатлевшие жизнь ее дочери, о которой она ничего не знала. Марина бывала всюду, кроме Югославии. Даже во времена Милошевича домой так и не вернулась. Она позволила этому немцу раздавать ей пощечины, раздевалась вместе с ним на пару, таскалась за ним по Европе, выставляя свое голое тело напоказ всему миру. Но это не принесло ей счастья. Любовь — это пустыня. Уж кто-кто, а Даница это знала.