Чтение онлайн

И будешь весь пропитан их соками, как натянувшийся водой, поднявший голову нахальный упругий гриб. Натянешься их запахом, их ласками, их дешевой ценой, их голосами — всем тем, чего нет у меня, взамен чего я мог бы дать тебе свой Ад, свои потроха, свои стихи, написанные кровью, с именем Дьявола в каждой строке.

С твоим именем.

Уилл, Уилл, Уилл, Уилл, Уилл.

— А вы всегда напоминаете тем, с кем имеете дело, о своих больных наклонностях раз по десять за фразу, а, мистер Марли? — допытывался, насмешливо вытягивая шею, Поули. Он все еще сидел напротив, упираясь ладонями в широко разведенные колени, чувствуя себя хозяином положения — маленьким хозяином не Гейтхауса с его виселицами и железными мясницкими крючьями, но этого гроба на колесах, возящего лишь мертвецов.

На крючья в своих стенах Ричард Топклифф ловил человеков именем Христа. В черной лакированной коробке, запряженной цугом траурных, ослепленных шорами лошадей, ему подвозили наживку.

Кит дернулся вперед так резко, что таки смог застать Поули врасплох. Тот шарахнулся, но было слишком поздно — белые от напряжения пальцы железно ухватили его за дернувшееся кадыкастое горло.

— Всегда, — горячо шепнул Кит, стискивая руку еще сильнее. — Чтобы такие, как ты, не забывались, дразня меня.

Изнывая от переполняющего все существо горького, горького, горького отчаянья, он жестко, неотвратимо, с намеренным пылом поцеловал своего спутника в панически сжавшиеся губы. Гадость — хуже плевка в лицо. Вызов — хуже пощечины.

Ты повидал все на свете, проживая свою крысиную жизнь, Роберт Поули, а такое видел?

Карета снова запрыгала на выбоинах в грязи, ломая робкий ледок, тронувший лужи — а в живот Киту уперлось холодное острие.

***

— Сколько дашь? — раздалось подозрительное, и бердыш стукнулся о подмерзшую землю — в устрашение. — Знаю я вас, голытьбу подзаборную, суют всякую мелочь, а потом у добрых людей за воротами пожары да грабежи, а то и убивства. Ты, часом, не убивец?

Уилл поднес монеты к фонарю, рассмотрел. Произнес быстро, боясь, что пойманная впервые за долгие, безумные сутки за хвост удача выпорхнет из рук:

— Нет, сэр, я не за тем в город иду, сэр, — и добавил, отчего-то понизив голос: — Десять шиллингов. Золотом.

Стражник оживился, загудел, поднимаясь с места, но бердыш держал крепко:

— Покажи.

Одна из монет перекочевала в лапищу этого лондонского Харона, и он, попробовав ее на зуб, повеселел:

— Отчего не пустить, коли добрый человек?

Уилл сунул ему в руку оставшиеся монеты.

Авернские врата растворились со скрипом.

— Да смотри там, не балуй! — напутствовал его стражник из-за закрывающихся ворот. — И поаккуратней на Кулман, там сегодня наши пасутся…

Уилл лишь кивнул, торопясь.

Время утекало, будто песок сквозь пальцы, время, которого у Уилла не было совсем, а у Кита — и того меньше. Уилл подумал, что должно быть, Кит уже на месте. Должно быть, его приволокли в ту же страшную комнату, в которой Уилл побывал однажды. А, может, поместили в одну из клеток — в такую, в которой держали Элис. А может быть его уже… Он вспомнил, как с чавкающим звуком крошатся, превращаясь в месиво из крови и костей, пальцы в специальных тисках, которым Топклифф так гордился, вспомнил отчаянный вопль жертвы и тихое, змеиное шипение слов палача:

— С вашими близкими может быть так же, мастер Шекспир…

О, да Топклифф не обманул, начал — с самого близкого.

Уилл почувствовал, как дыбом встают все волоски на теле, и, игнорируя предупреждения стражника, снова перешел на бег. Он бежал задыхаясь, петляя, сокращая через переулки, чертыхаясь, когда попадал в тупики — быстрей, быстрей!

«Что мне делать, — думал он, обращаясь неизвестно к кому, — что делать, как спасти Кита, вызволить его из лап Топклиффа? Пожалуйста, пожалуйста, пусть Кит останется живым, пусть он будет злиться на меня всю жизнь, пусть я больше никогда с ним не поздороваюсь даже, — при этих словах сердце пропустило удар, — пожалуйста, что угодно со мной, но пусть он выйдет из Гейтхауса целым и невредимым».

— Десятый час, добрые горожане, десятый час! — раздалось издали. — Пора гасить свечи и тушить очаги! Проверьте, крепко ли заперты ли ваши двери! Десятый час, горожане!

Звук приближался — то городская стража шла по пустынной улице прямо на него.

Уилл шарахнулся в сторону, пряча фонарь, нырнул в подворотню, перепрыгнул, поскользнувшись и чуть снова не расквасив нос, через низкий забор — и к своему удивлению увидел прямо перед собой длинную стену хорошо знакомого дома.

Он пришел.

Только вот что делать дальше — по-прежнему было неясно.

***

Ножа Поули показалось мало — и он пихнул Кита в грудь свободной рукой. Тщедушная оса выставила сильное, опасное жальце. Кит завалился на спину, приняв ту же позу, в которой сидел прежде, больше, чтобы изобразить изнеможение от чужой дурости, чем из-за толчка, и рассыпчато рассмеялся, показывая зубы.

— Нет нужды тыкать в меня этой твоей железкой, — проговорил он сквозь смех, а смеху вторил перебор подков по улицам Аида. — Ты ведь все равно не убьешь меня сейчас, как бы тебе ни хотелось это сделать. Так что почеши свои ручонки и сунь их в карманы или под юбку женушки.

— Ты сам сказал: сейчас, — вежливо ответил Поули, пряча нож.

Кит смеялся, думая о том, что что-то подобное с ним уже было — ночь, зажженные свечи, бесплодные на первый взгляд попытки надраться, стол, где совершенно не было места для его спины.

— Чего ты хочешь?

— Свободы.

Но видно, свобода у нас с тобой не одна и та же, Уилл Шекспир, сын перчаточника из Стратфорда. И это даже не лики единого Януса, повернутые к разным сторонам света. А может, и нет никакой свободы — ни у тебя, ни у меня. Ты не властен над своей натурой, а я — над свойствами, ей противными.

— Постарайся хоть Топклиффа не выводить из себя этими твоими виляниями из лубочных, как на подбор, драм, — растеряв всю свою подчеркнутую жирными чернилами ночи вежливость, прошипел Поули, открывая дверцу кареты. — Иначе «сейчас» будет означать просто «сейчас».

Выходя, Кит оставил внутри выданный ему плащ, призванный прикрывать лицо несчастного, удостоенного сомнительной чести провести канун Пасхи в железных лапах тюрьмы Гейтхаус.

***

Не нужно было ему ехать в Лондон — и Мэри в глубине души всегда это знала, как догадывалась, была уверена в том, что с Уиллом что-то произошло. Молилась ночами напролет, не спала, а днями — все думала, как он там, ее старшенький, в том Лондоне, среди вельмож и разбойников. Ведь по большому счету, все они одним миром мазаны — что одни, что другие, и нужна железная хватка, чтоб не потонуть в той выгребной яме, которую все именуют столицей. Нужен хваткий норов и бешеный напор. А ее Уилл не таков. Он как был с раннего детства мечтательным и мягким, будто девочка, да таким и остался. Потому, когда Уилл вдруг перестал писать, материнское сердце не находило себе места, сжималось каждый день в предчувствии беды. И они вместе с невесткой настояли, чтобы Джон, презрев свой почтенный возраст и больные ноги, все же съездил, разведал, что там и как. Но, лишь проводив его за ворота, — поняла: зря они с Энн это все затеяли. Не стоило.

Так и вышло.

Джон вернулся мрачнее тучи, еще мрачнее, чем бывал дома — а уж его-то крутой нрав она знала, как никто. Не поздоровался даже, лишь кивнул прислуге, чтоб разобрала покупки, а сам прямо с дороги, не умывшись и не переодевшись, пошел в мастерскую. Работа его успокаивала — Мэри это знала. Вот сейчас примется отчитывать подмастерьев, отвесит пару затрещин, засядет за расходные книги, а там того и гляди, мало-помалу оттает. Может, это в дороге что-то произошло, — уговаривала себя Мэри. Но знала: нет, не в дороге.