Чтение онлайн

Маме позвонила подруга:

– Алка, я узнала, что, оказывается, ворон не "муж" вороны.

– Да? А чей он муж?
– с интересом спросила мать. 

Студенты санитарно - гигиенического факультета не были истощены умственными упражнениями. На лекциях по психиатрии матери постоянно приходилось останавливаться, чтобы объяснять непонятные слова.

– Что такое ханжа?
– спросили её как-то раз будущие жрецы Эскулапа.

– Это лицемерный, неискренний человек, демонстрирующий лживое благочестие, - ответила она.

– И агрессию, - с умным видом добавил один, похожий на мясника, студент.

– Из чего вы сделали такой вывод?
– спросила мать.

– Ну, как же, - ответил тот, - есть такое выражение: "ханжа напала".

Шизофрения не болезнь, а инакомыслие. Шизофрению надо заслужить. Пастух колхозного стада пгт Моспино, узнав о Хрущёвском постановлении по повышению заготовки мяса и молока, для выполнения которого, нужно было зарезать всё поголовье, предварительно выдоив коров, собрал подчинённых и зачитал им передовицу газеты "Правда", на чём был пойман и помещён в областной психоневрологический диспансер. 

"Некоторые режут голубое и едят, - писал он в своём дневнике, - а я удовольствуюсь хлебом". 

Образование его составляли четыре класса сельской школы.

В расцвет карательной психиатрии женщина остаток дней провела в психиатрической больнице за единственную фразу. Каждое утро она громко, на всю больницу, говорила:

– О, эта банда! Воры и проститутки пришли к власти.

Ещё она утверждала, что является матерью Наполеона. И я в этом не сомневаюсь.

Кабинет ауотренинга "повесили" на мою мать. В первый день приёма к ней пришёл средних лет имбицил и, краснея, сказал:

– Мине это... автотрение назначили.

Когда я проходил срочную службу в рядах вооружённых сил, старшина разрешил вставать до подъёма и тренироваться самостоятельно. Я получил счастливую возможность бегать в кедах и короткую передышку от казармы. Всё было ничего, пока утром я не столкнулся с политруком, бежавшим в предрассветной мгле по встречной.

– Ну, здравствуй!
– сказал он холодно, - Как дела у нас в роте?

Я понял, что это вербовка и ответил:

– Исключительно замечательно! В эту воинскую часть я попал, пройдя через другие подразделения и лучшего порядка не встретил нигде.

Лесть была грубой, но и политрук не был гражданским человеком. Он не отправил меня на губу, а отпустил, напутствовав:

– Ну, беги.

На следующее утро замполит стоял на моём пути в немыслимой шинели и кедах.

– Смотри, - сказал он, - мне новую шинель сшили. По индивидуальному заказу.

Я похвалил жуткую обновку, осторожно спросив, почему одна грудь больше другой.

– Это для медалей, - ответил он.

Существует мнение, что "Риторика" Аристотеля мало востребована. Это не так. В армии командир регулярно спрашивал нас на утреннем построении:

– Вопросы есть?

Сначала они у меня были. Но, по ленинскому прищуру командирских глаз я догадывался, что это риторический вопрос. И не ошибся.

После отбоя дежурный офицер удалялся пьянствовать, передав полномочия старослужащим - аристократии казарменного общества и любителям перфоманса. 

Страдающий психосоматическими расстройствами дедсостав убедительно предлагал новобранцам петь колыбельные песни. Чаще всего заказывали "Дембелей", "Вечерний звон" и другие популярные в народе произведения. 

Исключение составила нетрадиционная эстетическая ориентация старшего сержанта Голобородько, склонявшего лиц узбекской национальности к исполнению гимна Советского Союза. 

Индифферентные к советской власти узбеки не знали слов, поэтому вместо пюпитра перед ними стоял небольшой земляк и держал на вытянутых руках снятый со стены планшет с текстом. 

Выяснилось, что мелодии они не знали тоже. С удивлением вглядываясь в диковинную кириллицу, каждый исполнял песню с национальным колоритом и по-своему. 

Не знаю, как это объяснить, но произвольные камлания среднеазиатского хора через полгода оформились в мелодию, удивительно напоминающую гимн Украины.

В нашей роте служил баптист Шеляга и внешний вид его соответствовал фамилии. Старослужащие издевались над мучеником веры, как хотели и, конечно же, каждую ночь заставляли петь. Мне было искренне жаль божьего человека. Чтобы снять стресс, я предложил ему популяризировать мои тексты. В ту же ночь он предстал перед дедсоставом в исподнем и, держа в руках бумажку, затянул а капелла:

– Бывали дни весёлые, я по три дня не ел.

Не то, чтоб не давали мне, а просто не хотел!

Ощутив спинным мозгом холодок дисбата, дедсостав напрягся.

– Бывали дни весёлые, - не унимался Шеляга, - я по три дня не спал.

Не то, чтоб не давали мне, а просто не желал!

Улыбки сползли со склонных к садизму лиц и Шеляга весело добил тему:

– Бывало, в ночь весёлую, в сиянии луны,

Своими же кальсонами, смеясь, я мыл полы!

Больше парня не трогали.

Узнав, что я рисую, прапорщик сказал:

– А ну-ка нарисуй, - он задумался в поисках натуры, - вот этот ящик.

Я нарисовал куб и добавил тени.

– Х@ёво, - сказал прапорщик, проверив транспортиром углы и, дав мне линейку, приказал изобразить битву синих и красных. К утру карта была готова.

– Ты, что, не мог поярче стрелки нарисовать?
– спросил прапорщик, разрывая на мелкие кусочки мою работу.

Следующую карту сознания я сделал флуоресцентной гуашью. В прапорщике обнаружился талант литературного критика.