Чтение онлайн

– У путей сообщения тоже свои радения?

– Да какие радения. Разве сравнить нашу обрядность и их? Становятся в две стены и сопят друг на друга. Кондуктор возглашает: 'Окропиши мя иссопом' - вот и сопят. У них кондукторы вместо епископов. И в газетном в лозунге - 'Окропиши...'. А у нас - 'Из искры - пламя'.

– Начать искрой и кончить заревом, - сказал я.
– А газета 'Искра' - похоть раздуть?

– Что 'Искра'? Если сравнить огонь с громом небесным или ревом господним, то искра - писк. А они от нас отнимают не только потенциальных членов из состава мирян, но и деньги. Если еще год назад один пожарный инспектор - на рясу батюшке - за день тысячи с мирян собирал, то теперь только сотни, да и то не каждый инспектор и не каждый день. Ряды членов добровольных пожарных обществ, принудительных тож, редеют стремительно. Хотя мы открыты для всех и готовы объединиться со штундистами, например, чтоб были штундохлысты. Мы даже радения совместно устраивали, ВПЧ и СВЧ, под лозунгом: 'Да случится чудесным образом единство'. СВЧ - это северо-восточная часть, тоже пожарная. Но единства так и не случилось, и ничего чудесного не произошло. Масонскую ложу пытались к единству привлечь, но эта лоджия вовремя скрылась, ограбив мирян. Если бы бог не смешал языки и понятия о прекрасном, то плерома и единение вокруг нас вполне были б возможны. Все бы непременно объединились, обладая взаимопониманием, а объединившись, стали б на место бога. Место которого, кстати, пусто, потому что он умер давно, задолго до появления первого человека. Свалился с небес, при ударе о землю распавшись на инь и ян. Так появились люди и расползлись по пещерам.

– А как же власти смотрели на ваши карусели? Неужели попыток не делали прекратить? Я б прекратил.

– А они не обо всем догадывались. Вот только милиция взялась преследовать нас за храмовую проституцию. Храмовая, действительно, имеет место. Я так и доложила милиционеру, когда еще под его влияньем была. Но используют для храмовой проституции в основном хромых. Это его немного успокоило. Тем более что денег за это мы не берем, и корыстная подоплека в этом деле отсутствует. Просто считается, что это необходимый ритуал. Ибо сам бог, взяв женщину в левую руку, а мужчину в правую, соединил их. Вот и соединяли население посредством тех храмовниц.

– Огнеупорщиц?

– Нет, это совершено другие. Те рыжие, а эти - какие попало.

– Как же он взял и соединил, если умер задолго?

– А так, - отрезала рыжая, видимо, сама не понимая в этой теософеме ни аза, хотя и продолжала сыпать слова: перевоплощение, возрождение, бессмертие. Готовность к самосожжению.
– Я это не все поняла, - наконец призналась она.
– Не успела. Это так глубоко, что не под силу.

– При желании можно и в дождевой луже глубину найти. Особенно если вода мутная.

– Да и не обязательно все понимать. Хлещись себе, знай, покуда дух из тебя вон - не воспарит ради свободного созерцания господа. Чтобы душа, выйдя на свободу из тела с чистой совестью, могла без стыда и безвинно в очи ему глядеть.

Вот, опять. Если умер он, то кому глядеть?

– Катастрофа накатывает, - мрачно пророчествовала Маринка, идя впереди и не оглядываясь.
– Конец мира уже недалек. Угасание света уже началось, и ныне он не так ярок, как во времена добродетели.

– Будет потоп?
– спросил я.

– Потоп уже был и благополучно пережит человечеством. Благодаря тому, что человек очень текуч. Потому что его организм состоит в основном из воды и лишь у архангелов - из огня и гнева на нас. Миру нужно очищение огнем, прежде чем ему совсем пиздец придет. Но это должен быть чистый огонь. Ибо грязным только небо коптим. Греем небеса понапрасну.

– Сперва разжигаете похоть, потом гасите, - сказал я, путаясь в противоречиях.
– Поджигаете амбар и сами тушить накидываетесь. Весьма непоследовательное верование.

– Клин клином, - сказала она.
– Иначе не перекорить проклятого беса. Похоть есть огнь в человеке, его, так сказать, приятная сущность, наслажденческая ипостась. Только похоть в человеке живет, а огонь - в древесных поленьях. Соитие высвобождает любовь, так же, как горение высвобождает огонь, заключенный в древесине. И разделяет ее на огонь, пепел и дым. Ну что такое половая любовь, не сопровождаемая пыланием страсти, без всякой огневой поддержки? Дым. Или представьте, что перед вами тарелка пельменей. Представили? А теперь съешьте ее. Съели? Сыты? Нет? Вот так и любовь. Никакого удовлетворения, покуда вы эту свою любовь в постель не затащите...

Она продолжала трещать, но я про это не слушал уже, догадавшись, что все эти ее разглагольствования со слов майора, не что иное, как банальность за громкими словесами, шифрование пустоты. Головы он морочил им, добиваясь каких-то своих целей. Я включился только тогда, когда она снова упомянула о Самуиле.

– Что-что?

– Это нам с Самуилом явление - ну то, с печенью на плече - и послужило толчком к его размышлениям. Уж не знаю, как он все это между собой увязал и одно из другого вывел. Вернее, он мне все доходчиво объяснил, да сейчас у меня все опять спуталось.

– Так это явление не только геологу-одиночке, но и тебе было?

– В натуре - геологу. Но я с тех пор столько об этом думала, что стала себе тоже его представлять довольно ясно. Мне кажется, что он походит на вас. Если б не было у меня этого внутреннего чувства, я б еще вчера от вас к кому-нибудь другому ушла. А до этого было у него Красное знаменье. Видение мирового пожара.

– Так ты там тоже была не на последних ролях?

– Считалось, что я Жар-птица, а он - Феникс. Вот и все. Ах, как он меня ревновал, с пожаров заскакивал. Думал, я без него с кем-нибудь путаюсь. А меня и правда - возбуждают пожары. Он даже нервничать стал по ночам. И усердствовать через каждые шесть часов, так что в привычку вошло. Вошло, а теперь не выйдет никак.

– Ревновал, но к Антону тебя заслал?

– Что же делать, - сказала она, - ревновал. А пуще всего боялся, что Антон сделает мне ребенка или какую-нибудь другую гадость.

Мне пришло в голову, что эти двое и споили племянника моего. Чтобы под шумок, пользуясь его пьяной доверчивостью, все из него выведать.

– Ничего подобного не было, - заявила она.
– А пьянство свое он объяснял хандрой, то есть причинами метафизическими. Я как поняла, что это у него надолго, а про казну он не знает ничего, так снова ушла.

На этом я прекратил расспросы. Хотя и было мне интересно: ушла, но как? Тайком? Любя? Нагишом? Не оглядываясь? Время для этого, я полагал, будет еще.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Лес расступился. Тропа, подсыпанная щебнем, о которую он в клочья истрепал китайские кроссовки, приостановилась, разделялась натрое, образуя развилку - вилы, трезубец их трех троп. Левая тропинка несколько в гору шла, прямо ровен был путь, правая же под уклон скатывалась. Он машинально ступил вправо, не сообразив, что любой спуск рано или поздно приводит к какой-то воде.

Было душно, под ногами хлюпало, ноги в остатках обуви утопали в грязи. Шашка с левого боку переместилась почти на живот и билась о больное колено. Рюкзак оттягивал плечи. Может, ступил не на ту тропу, и надо бы возвратиться? Или, коль всё же ступил, пройти ее всю?

Долгие колебания не были свойственны полковнику Одинцову. К тому же всякое дело он привык доводить до конца. Да и нужно было непременно взглянуть, чем эта тропа закончится. Казной, а может быть, Китежем? Моя Россия, как и всё моё и её былое, словно Китеж, под воду ушла.