Чтение онлайн

Полковнику на секунду почудилось, что вдали, словно в конце туннеля, забрезжил свет. Солнечный или звездный, Сириус или Сатурн, а может - Москва, что находится в космосе, в большом отрыве от прочей страны? Но нет, наверное, пригрезилось. Вряд ли мог проникнуть сюда снаружи какой-либо свет сквозь все извивы кишок.

– Москва. Как много в этом ква...- сказал Твердоглазый.
– А помнишь, полковник, как мы отдали французам Москву? Кроме того, что тактика, это еще и красивый жест.

Он задумался. Молчание его затягивалось и становилось несносным. Полковник обеспокоился.

– Уж не хочешь ли ты этот жест повторить?

– Был Белый Всадник намедни - с намерением взболтать это болото да наставить на путь истинный, - сказал левиафан.

Свет еще раз мелькнул и погас. И вместе с тем глубоко во чреве кто-то вроде бы всхлипнул. Или чавкнул чей-то сапог, вынимаемый из грязи. Не вор ли проник в органы?

– Ну и что же тот Всадник Белый?
– спросил полковник, отмахнувшись от наваждения.

– Ныне стал так же бледен, как был бел.

Здесь, в верхнем отделе кишечника, полковнику было не столь просторно, как в желудке, но спасибо, что можно было хотя бы дышать. Кишка слева от сфинктера имела нездоровый багровый цвет, видимо была сожжена желудочной кислотой или желчью.

– Не нравится мне твой организм, - сказал он.

– Что такое?
– обеспокоился левиафан.

– Во-первых, он не так розов, как ты в своем рекламном проспекте мне обещал.

– Странно. Внутри я себя ощущаю розовым. Неужели так же, как и снаружи, сер?

– А во-вторых, температура в тебе гораздо выше, чем 36,6. И печень раздута. Явный цирроз.

– Сколько я еще протяну, гаруспик?

– Бросай пить, вот что.

Левиафан вновь тяжко вздохнул - едва ль не со стоном на выдохе, сердце полковника, где он хранил свою верность отчизне, отягчая отчаяньем. Что-то подсказало ему: стон был не по поводу печени. Так что полковник, чувствуя в себе потребность как-то его утешить, сказал:

– Да не дыши ты так, а то все у тебя внутри ходуном ходит. Не так уж и плохо все. Другие левиафаны еще не то вытворяли, даже будучи стопроцентно трезвы. Царства небесные, гадства подземные. Японский Годзилла или китайский дракон. Или какой-нибудь евроамериканский левиафан средней величины и вонючести. Их история от нашей отличается лишь приключениями. А сюжет-то один и то ж. Войны, усобицы, зверства. Головотяпства и головокружения от успехов. И в результате ни один из них не повлиял столь глобально на историю и географию континента, как ты. Гордись. Мы даже можем, как и евреи - и даже с большим правом на то - считать нашу историю священной. Сколько раз избавляли

Европу от ее же чудовищ. Русская доля риска во всемирной истории всегда больше была.

От этих слов внутри Твердоглазого все воспрянуло. Даже кишка, в которой полковник сидел, подтянулась и стала тверже.

– А что они ожидали от нас?
– сказал он.
– Дадим себя взять? Валяйте, мол, валите, владейте. Только уж не обижайте очень.

– Ожидания всегда оправдываются, - сказал полковник.
– В большей или меньшей степени. Ждешь беды? Непременно будет беда или хотя бы маленькая неприятность. Меняй их ожидания к лучшему. Кем мы будем для них, красавицей или чудовищем, от них тоже зависит.

– Честно говоря, гастролер, я и сам не знаю, чего хочу. Как начнешь размышлять - все мысли вязнут в болоте. Лучше бы и не задумывался.

– Это все от внутренней неопределенности, - сказал полковник.
– Карты этого мира премного врут. На самом деле континент делится на три части: Европа, Азия и Россия. Причем Россия - эллипс с двумя центрами: европейским и азиатским. Отсюда метанья все. Отсюда трагедии.

– Трагедии у нас в традиции, - согласился левиафан.

– Есть все же в нашем отечестве что-то неуловимо лунное. Или земля в этом месте не круглая? Или ближе к луне, чем прочие страны? Или расплачиваемся за роскошь быть русскими? А любое движение навстречу добру кончается пьяным базаром.

– Это не кончается, это начинается так, - возразил Твердоглазый.
– А кончается слишком всерьез.

– Долго ль еще претерпевать будем?

– Доколе не станет стыдно по всей стране. Я ведь, в том числе, из чего состою? Прохвосты и профуры, госимущие и предержащие, и прочие слюни общества, которым сколько ни дай, все мало. Их ведь - деваться некуда - тоже глотал. А то еще есть такая профессия - родину не любить. И этих приходится. А от них только изжога да отрыжка, как от редиски, гнусная. Мне бы побольше таких, как ты. Чтобы вместе поднимать отечество. Кстати, некоторые государи тоже были полковниками.

– Пока соберетесь поднимать отечество, глядь - а отечества нет, - сказал полковник.
– Придут новые поколения, не озабоченные отечеством. Страна уже ими беременна, где-то в глубине ее чрева зреют новые силы, равнодушные добру и злу. Они вытопчут посевы прошлого, не удаляясь в этику, не разбирая, что в них хорошего, что плохого, чтобы, подобно эдипам, овладеть этой страной. А от кровосмесительных соитий еще более жуткое произойдет. Уродами родина разродится. Выродками, не имеющие шансов на собственное потомство. И придет вместе с ними третья волна русского нигилизма, и не оставит камня на камне от этой страны. Они будут серьезно настроены. У них не будет ни стратегии, ни тактики, ни будущего. Они придут с единственной целью - раздолбать этот мир, и будут тверды. В схватке, что насмерть, кто останется победителем? Они, закаленные передрягами, или рыхлое зарубежное буржуа? Они откажутся от себя и недолго просуществуют, но, уходя, взорвут этот мир, у мира не будет шанса спастись.

– Вдохновенно. Аплодирую. Прямо картину ада нарисовал, - сказал левиафан.
– Ты мне, майор, Ид не дури. Христос воскрес, ну и я воскресну. Следующая тысячелетка будет тысячелеткой качества. Период цветущей сложности, процветание и профицит. Объявим в стране жизнь вечную, и будет град Божий и граждане в нем счастливы во веки веков.

– Мечтай, мечтай. Мечты твои в мочу попадут, а добрые дела претворятся в кал. А как же прохвосты, слюни? Они ведь тоже являются частью тебя.

– Изблюю этих блядей.

– А со мной что?

– Ступай, капитан. Верю, что любишь меня.

– Отпускаешь меня на свободу?

– Человек в этом мире может быть стопроцентно свободен, только будучи мертв.

– Так открой пасть, выпусти. А там поглядим, кто из нас более жив.

– Хочешь обратно в болото попасть? Нельзя войти в этот мир через одно и то же отверстие дважды. Дважды можно только в лужу войти. Ступай, сам себе выход ищи. Иначе будешь и мне бесполезен, и себе смысла не обретешь.

Полковник не без душевного трепета обратил взоры вглубь. Свет фонаря выхватывал лишь незначительный участок пути, по которому его отправляло чудовище. А далее, за изгибом, что-то бурлило, клокотало, чавкало. Ветры, движение газов, серией мелких взрывов поднятых ото дна.

Над ним что-то ритмично ухало. Сердце, догадался он. Странно, что до сей поры он никакой сердечной деятельности не замечал. От желудка к печени вела воротная вена. В ней струилось, пульсировала густая, тяжелая, древняя кровь, черная, словно нефть, так что кровеносный насос едва справлялся с ее прокачкой по разветвленным артериям и капиллярам. Сердце нет-нет, да и давало сбой.

– Тебе сердце бы подлечить, - сказал полковник.

– Что его лечить - кардинально менять надо, - сказал левиафан.