Чтение онлайн

С самим собой воюю, и значит - существую... Война, любовь. Мир полон приключений. Но был бы несравненно счастливее, если бы не эти две напасти.

Манлихер. Он выстрелил в сторону крысы, не стараясь убить. Эхо аккуратно ответило рифмой. Крыса метнулась вправо и немого назад. Нет, это тропа, словно молния, изобразила зигзаг.

В изгибе зигзага был пень, но тень от пня была тенью дерева. Словно прошлое этого пня нависало над ним. И даже будто бы дева на древе - бледный ее силуэт, застрявший в ветвях.

Поручик с ходу промахнул этот зигзаг, даже не сообразив, по которой из двух параллелей. И скорее всего, не по той, по которой бы следовало, и по которой крыса ушла.

Откуда тут цитрусы, гниющие на корню? И запах в воздухе, словно от орхидей. Это распутное растенье как попало сюда? И время движется быстрее, хотя он и не ускорял шаг.

Так время ускоряет ход, а мы того не замечаем. И движемся параллельно ему - тропой своей участи. Узнай, Лили, твой цвет лиловый, твой плод - каштан, твой гад - питон... Любовь. Скамья. Сочувствующий тополь. Кафешантантка. Шайтаночка. Не тот фасон носила, не тот закон блюла... Блудящая от избытка праздности. Нет, это не любовь. Иначе я себе любовь представлял. Друг неверный, друг коварный... Всё поручики да поручики, юный улан. Меня терзанием терзали, а я терпением терпел. А потом - как отрезало. Вы пошли, а мы поехали. И думать забыл. Встречаясь случайно, затевала глазами игру. Изображала пристальность. В глазах - упрек, как лжесвидетельство. Но уже мимо. Я вас любил, и вас, и вас, любил и впрок, и про запас. Только и всего, что осталось от прошлого. Я жег минуту за минутой, я поджигал их с двух концов. И дней, непрожитых напрасно - по пальцам перечесть. Будущее - как за мутным стеклом. Прошлое - за не менее мутным. И время из будущего в прошлое - через тусклое стекло - истекало, истекло... И я вместе с ним. С сожалением покидая этот глупый прекрасный жестокий мир.

Местность делалась всё печальней, всё песчаней состав почв. Было уныло и неуютно средь этих черт-те-чем пересеченных окрестностей, словно жизнь давно уже дала деру из этих мест. Все какие-то отвалы, бугры, холмы. Продолговатые, вроде окопного бруствера. Конические, как куча сухого песка. Колодезный журавль с рассохшейся бадьей. И всё пустынней становилось вокруг. Поручик то ускорял, то замедлял ход, но на скорости движенья пейзажа это не отражалось. Словно не столько он двигался по тропе, сколько эта тропа - параллельно своим же обочинам.

Крыса вновь появилась впереди: видимо, та параллель, по которой она ушла с этой где-то пересекалась. Поручик шел покорно за ней, приняв ее в качестве проводника. Обочины становились все выше, тропа утопала меж холмов, покуда не уперлась в дыру, словно в трубу. Крыса проскользнула в нее и остановилась. Горел в сумраке ее глаз. Словно поджидала поручика.

Он подошел, коснулся: труба была медная.

Мы движемся почти на ощупь в кромешной тьме, в кромешной тьме. Смерть, она всегда рядом. Под боком, по эту руку или по ту. А то нависает, или из-под грозит. Планы строим, мечтой горим... Воскресным днем ловить креветок, валять, быть может, дурака... Гуд-бай, Америка и Куба, где я не буду никогда... Жизнь - явленье настолько случайное, и настолько легко прекратима, что диву даешься, как она вообще есть. Откуда прет? С какой целью, зачем? Полжизни и думать не смеем, потом возникает вопрос: неужто и мы околеем, неужто снесут на погост? Когда тебя во цвете лет нетерпеливый рок уловит... Так ли, брат-Баратынский? То возгоримся и воспыхнем, успев, посмев, а после медленно остынем, вдруг умерев. И зачастую внезапно. Похоже на вспышку. Во мне. Внутри. Где на мгновение сомкнулись, горящий факел и фитиль... А потом меня обрядят для последних проводов, с перерывами и кряду будет вой по поводу... Умереть, возвратить это тело природе. Умирание - самый интимный процесс. Ах, доктор. Я свою смерть просрочил.

И зачем я сунулся в эту дыру? Труба делалась уже. Двигаться становилось трудней. А если в трубе тромб? Застряну в этой трубе трупом. Заведет в тупик эта дыра в не туда.

Что ж, значит такая труба выпала, успокоил себя фаталист. Но повеивало, донося движением воздуха несвежие запахи. Сквозная, коль в ней сквозняк. И вроде всё впереди что-то блестит или светится. Словно небесный свет проник в преисподнюю. И какой-то звук - трубы возопили медные? А ну гармонь рассыпься, а ну баян взыграй. Звук трясущийся и скрежещущий. Фанфара фонит?

Свет не убывал, а воздуху становилось все меньше. Все больше спертости ощущалось в нем. Крысу, что была впереди, он давно нагнал, и теперь заметил с ужасом и отвращением, что по мере продвижения вглубь крыса растет, становится толще. Движение ей доставалось со все большим трудом, но она упорно лезла вперед, пока не застряла, закупорив трубу наподобие тромба.

Поручик уперся в нее, надеясь ее протолкнуть, тянул за хвост, рассчитывая вытащить, глупая крыса даже пыталась ему помочь, хрипя и поскуливая, но с места не стронулась. Он бился с ней с полчаса, пока всякое шевеление ее не прекратилось. Он сел, обессиленный. Дело - труба. Не обойти, не объехать этот тромбофлебит. Осталось ли сил на обратный путь? Поскольку свет, что был впереди, тоже оказался закупорен крысой, он снял с пояса и включил фонарь.

Выяснилось по дороге назад, что эта труба не была магистральной, одиночной, прямой, а имела многочисленный ответвления и оттоки, которые он, обманутый блеском, маячившим впереди и принятым им за конечную цель, не замечал. Он куда-то свернул и попал в нечистоты. Сливают, наверное, сюда сливки общества, иронически подумал поручик. Он повернул обратно и снова попал. Он метался по этой разветвленной системе, пока фонарь не иссяк, а сам он совсем не лишился рассудка и сил. Он всхлипнул, сел и затих в тупике и отчаянии.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Несмотря на то, что ночи в конце мая у нас бывают прохладны - на лоне природы, на ложе из хвой - спал я довольно крепко, а проснулся, едва начало светать, оттого, что кто-то впился мне зубами в предплечье. Я решил, что это, конечно, пес, и отбросил его движеньем плеча, но откатилась Маринка, а откатившись, оскалилась и даже попыталась на меня зарычать. Неудовлетворенная потребность просматривалась в ее глазах. И истерическое желание еще кого-нибудь укусить. Но, несмотря на собачьи ухватки, она была хороша. Всех прелестей этой женщины было семь: рыжая грива; голубые глаза; рот, будто малины наелась; гибкость, словно язык пламени; яркость, что тоже огню присуще; упругость, блеск. Словом, имела внешний вид, способный не только пожарным нравиться. И отличалась от обыкновенной женщины, как рисованная от резиновой, а резиновая от живой. Не Маринка, а картинка. Пес - по контрасту с этой красой - выглядел довольно облезло.

Видимо, шесть часов минуло. Нечто вроде природного ритма было присуще ей. Я вздохнул. Жизнь в этом режиме мне давалась пока что с натугой. Это боги меня испытывают, еще раз вздохнул я, и покуда испытатель и испытуемая в акте стыда-вины - в кустах, в кустарных условиях - избывали епитимью богов, Полкан все время тыкался носом и докучал, а однажды так тоскливо завыл, что я на мгновенье замер в состояньи стыда.

– Когда будете меня в будущем, то имейте, товарищ подполковник, в виду: подкладывайте под меня что-нибудь, - сказала мне эта женщина, выковыривая из себя иголки.

Природа у нас, что и говорить, довольно груба. Но и ей не следовало бы привередничать. Словно ее до этого времени на бархате трахали. Я помню, что, удаляясь с майором, одеяльце с собой не прихватывала. Конечно, в кустах - дело вкуса. В естественных условиях есть свои неудобства. Но с милым рай и в камышах. Тем более, что не я ее на эти действия подвигал.

– Неудобства искупаются наслаждением, - сказал я, отходя от чувства вины.

– Это необходимость, - возразила она.
– Наслаждение, товарищ подполковник, здесь ни при чем.

– Ты меня Геной зови, - посоветовал я.
– Или Женей, коль уж у вас так повелось.

– Геной я не могу. На Женю, гляжу, вы обижаетесь. Романсычем можно?

– Можно, - позволил я.

– Ну? Как дальше мы с вами быть будем?

– В каком смысле?

– Казну надо искать, - сказала сыщица.

Мне пришло в голову, что живя бок о бок с Антоном, который, вне всякого сомнения, тоже сейчас золото ищет, она могла, используя тонкое обоняние, что-либо про казну разнюхать. Не зря же они тогда с майором нагрянули и ударили меня по голове. Сейчас, когда майора поблизости не было, и он не имел над ней больше ни власти, ни прелести, она могла быть и пооткровенней со мной. Я сказал тоном любезного следователя: