Чтение онлайн

– Одинцов, - поправил полковник.
– Кто ты, чудище обло?

– Кто я - об этом многие думали. Думали и остановились на том, что все равно не понять, а лишь можно немного приблизиться методом постепенного нагнетания определений. Нагнести?

– Нагнети, - сказал полковник.

– Гиппопотам, кит, бегемот, - стало нагнетать чудовище, - Раав, отчасти ковчег, и уж точно, что сфинкс. А так же чудище вод, Тиамат, вепрь, да как не определи - всё верно будет. А так же являюсь божеством для некоторых групп населения. Одни считают, что тело моё станет им евхаристией в день Суда, и сим обретут бессмертие. Другие принимают меня за медведя, и думают, что обитают в моей шерсти. Сдается, что это обман чувств, но я не препятствую. Пусть обитаются до поры, коль им совсем уж деваться некуда. Ты меня Твердоглазым зови, да покуда не бойся. Пока возможен с тобой диалог, зла большого не причиню. Так-то я погружен большей частью в болото безмолвия.

– Совсем поговорить не с кем?

– Почему, приходят паломничают - полковники, покойники, пилигримы. Краеведы с края земли. Некие некры, слышу, сюда движутся. И это даже несмотря на то, что здесь зачастую сейсмически неустойчиво. Клокочет из-за подземных склок. А бывает, что стон стоит. Вот ныне опять, пребывая в состоянии сна, был разбужен неким стенанием. Не ты ли стенал?

Полковник только плечами пожал, ибо не мог припомнить, испускал ли он вблизи этих болот какие-то стоны.

– Про сейсмичность и я наслышан, - сказал он.
– Но что является катализатором катаклизма, уж не ты ли? Как бы за трусом земным трясенья небес не последовало.

– Самотрясом трясет. А ты лихой, - похвалил полковника ящер.
– Я так и знал, что накинешься, как только взглянул на тебя. Внутренние качества всегда дают знать о себе: совесть - посвистом, доблесть - проблеском. Молодец. Меня и Антанта душила, и Гитлер со своей ордой. А ты - сабелькой. Тут от меня тоже давеча пытались отхватить кусок. А может, и отхватили уже. Глянь, край не криво ли? Левее гляди.

Ближняя часть болота, которую занимал зверь, вновь шелохнулась, возбудив вонь. Полковник поморщился.

– А что ты хочешь, Садко? Это ж отстойник. Сплетни, клевета, нечистоты да вражья ложь. Горький осадок от них. Неоткуда взяться притоку чистой воды. Те, кто неучтивы с отечеством, постоянно его харей в это болото тычут. А я - их.
– В горле чудовище снова забулькало, это был смех.
– Зато эти миазмы создают иллюзии идеологического противостояния. Это у меня Сибирь, - объяснило оно, подставляя под взоры полковника левый бок.
– Ну-ка, взгляни: боюсь, отгрызают по-тихому. Кто будем мы без Сибири? Задворки Европы. Периферия, околица.

– Территория целая, - сказал полковник, опытным взглядом, словно штабную карту, окинув предлагаемое для обзора пространство.

– А у меня впечатление складывается, что чего-то существенного не хватает уже.

– Да, неприглядно выглядишь. А в сравненьи с Европой - так словно звероящер какой.

– Господь, Он конечно, милостив, но я на Него немного в обиде: мог бы поаккуратней меня сотворить, - сказал Твердоглазый.
– Но с другой стороны, как же мне выглядеть? Еще недавно здесь мгла носилась, а ныне я лежу. Да еще страдания и напасти, удары судьбы. Да лягушки малюют на мне всякое. Так что спасибо, хоть так выгляжу. Зато сущностью не обделен. Если б на Европу столько всего свалилось, еще б не так ее деформировало. При гораздо меньших напастях вела себя, словно блядь. Я же, хоть непригляден, но жив, крепок и тверд - благодаря, опять же, Создателю, что сотворил и тварь, и панцирь ее.

– И эта морда... извиняюсь, лицо...

– А что глаз подбит - так это один патриот угостил. На Америку замахнулся, а ударил по мне. Но зато вера в меня - непоколебима.

– Вера тогда неколебима, когда к ней любовь прилагается.

– Тут ты прав, Одинцов. Любви ко мне не хватает. Даже те, кто мне соотечественны, если и любят, то как-то не так. Отчасти поэтому я такой. А внутри у меня все розовое.

– А что у тебя внутри?

– Внутренние органы. Хочешь войти?

– Я не из тех, у кого любовь к отечеству превышает благоразумие, - отклонил приглашение Одинцов.
– Любви своей не стыжусь, но уж позволь мне снаружи остаться.

– Коли любишь, так полезай ко мне в пасть. Это не патриотично - не дать себя сожрать. Ради любви должно чем-то пожертвовать.

– Я ли не жертвовал? Отдал всего себя в твою собственность. Почему же в глотку еще лезть?

– Потому что это государственно важно, - сказал левиафан, от моря до моря, от уха до уха, улыбаясь во всю Евразию.
– Мне может тоже не хочется тобой жертвовать.

– Ты не понял, дурак, - сказал, полковник с досадой.
– Это не ты мной жертвуешь. Это я жертвую себя тебе.

– Если бы Каспий не испытывал жажды, Волга бы не потекла. Кто-то совсем недавно это вслух произнес. Кто, не помнишь? Так что на жертвенность ты самим моим существованием обречен. Полезай. И я некоторое время сыт буду, и ты очистишься. Пройдешь, как сквозь горнило. И это болото на ближайшее время, покуда будешь во мне, перестанет пузыриться и вонять. Я тебя знаешь, где высажу? Аккурат в Царстве Духа.

Несмотря на дикость этого предложения, полковник отчетливо понимал, что левиафан отчасти прав. Ибо желание броситься к нему в пасть, и более того - ощущение проглоченности, инкорпорированности с отроческих лет жило в Одинцове и доходило порой почти до физического ощущения.

– Как же ты меня высадишь?
– спросил он, сопротивляясь соблазну.

– Извергну. Ты, ваше благородие, не сомневайся. Десантирую с точностью до дециметра туда, куда тебе нужно.

– Да, но в качестве чего? Дерьма?

– Такова участь всего живущего. Всё на свете на своем пути к совершенству, через кишечник пройдя, дерьмом оборачивается.

– Стать навозом, на котором расцветет новая жизнь? Слыхали. Только навозом я не хочу.

– Хочешь - не хочешь, а придется. Это всеобщее правило. Я тоже когда-нибудь буду съеден более могущественным или многочисленным. Ты же мне жизнь продлишь. За родину пострадаешь. К тому же, как я догадываюсь, ты ведь не вполне жив.

– А зачем мне тебе жизнь продлять? Да и вообще, зачем ты живешь?

– Причин множество. А опричь прочих причин - греть это болото. Зря что ли я, погруженный в гражданственность, в этом болоте лежу? Замерзнет оно без меня. Застынет и станет студнем.

Бормотало болото внизу. Смрадно дышал левиафан, разевая пустую пасть, будто врата ада. Глаза, словно два тумана, соединенные в знак бесконечности, гипнотизировали Одинцова.

– А где ты кончаешься, чудо-юдо?
– спросил полковник.

– Там. В хвосте. Отсюда даже мне не видно. Куда хвост закину, там и кончаюсь. Сегодня Анадырь, завтра - другая дыра. Вселенная - это сфера, центр которой везде. А у меня конец везде, понял? Где захочу, там и кончусь.

– И зачем все у тебя так странно устроено?

– Да что мы с тобой, словно красавица и чудовище? Отдавшись отечеству или иному чувству, не спрашивают, зачем. Хотя изволь: как десантируешься, идя вдоль берега, увидишь камыш, в камыше - утка сидит, в утке - яйцо, а в яйце - государственная тайна. Там и узнаешь, зачем. Кстати, ты на моем языке сидишь.