Чтение онлайн

— Шлик? — голос Бека вдруг сделался резким. — Нет, он давать показания больше не будет. Все показания, о которых с Рабеном был уговор, он уже дал…

Флорес о ответ:

— Не цепляйся, эксперт, за отжившие уговоры. То был Рабен, а это я. Мне интересно. — И охранникам в нижний ярус Северо-западного ствола: — Эй, внизу! Выводи для ответа профессора!

— Он не здесь! — закричала охрана оттуда. — Он, как дал показания, так и был моментально отпущен. Поднимался на присланной клети… Он, наверное, где-то у вас, на галерее.

Флорес припомнил: ну да, Шлик сюда поднимался. И, как будто, садился неподалёку от Бека. Может он и сейчас там сидит?

Нет уж. Если и правда сидит, то хорошо притаился.

Место, недавно совсем отведённое Шлику, теперь пустовало.

И когда оно только успело так ловко простыть?

(прямо сейчас про сейчас; наблюдает Мигель Гонсалес, врач Службы безопасности колонии, командированный в Свободный Содом)

1

Да, состояние, до которого был доведен улыбчивый доктор Хойл, исключало, по-видимому, мало-мальский успех от его допроса. Никакого движения мысли — ни малейшего! Все движения тела сводятся к имитации совокупительных действий. Вот она, в полный рост воплощённая крайность образа жизни посёлка Свободный Содом!

— Доктор Хойл! Вы меня слышите, доктор Хойл? — повторяет Бенито. Но и сам понимает, что повторяет зря.

«Думаешь, сможет его Бенито разговорить?» — этот вопрос из числа риторических ещё в прошлый визит к врачу задавал Диего Рамирес.

Ибо кого разговаривать? Изменённый, нечеловеческий организм, одержимый неведомой венерической хворью?

Бесполезно. Увы. Организмы не разговаривают.

В этом деле, пожалуй, не справилась бы и Призма. И не только по той из причин, что её больше нет, а у Бенито в руке — лишь один чёрный ящик. Призма того, кто умеет уже говорить, побудила бы говорить правдиво. А вот этого, не говорящего, Призма даже и не заметит. Кто молчит, очевидно, не может лгать.

И, тем не менее, привести Бенито пришлось. Да, без надежды. Но ведь надо ему самому подвести в этом деле итог.

— Ладно, Гонсалес, — грустно сказал Бенито. — Хватит питать этот самообман, пора уходить.

Он ушёл бы немедленно, но доктор Гонсалес ощущал свою меру ответственности за здоровье Рамиреса. Раненный Адской Собачиной пациент доктора Хойла уж два раза подряд вёл гостей по изрядной длины переходам. Выглядел скверно: дышал через сжатые зубы, превозмогая боль; как бы раны его, чего доброго, не открылись. Потому дело чести — обратно его проводить, до больничной койки.

2

Полезное дело милосердие. Коли честно, бедняге Диего помощь и правда была нужна. Верно, от долгой ходьбы открылась одна из ран, и Рамирес уже с полдороги почти что висел на руках у Гонсалеса и Родригеса, выражая всем видом страдание и непокорную слабость.

А Гонсалес, как на зло, не взял даже малой аптечки. Предложение ехать в Содом застало его врасплох.

— Где здесь у вас хранятся лекарства? Клей для ран, болеутоляющее, кровоостанавливающее, антисептик…

— Да нигде не хранятся, — Рамирес уже не сдержался, застонал в голос. — Для кого их хранить, если редко бывают больные? Доктора их приносят в таких небольших чемоданчиках...

— Значит, надо вернуться. Туда, к кабинету Хойла…

Но Диего мотнул головой:

— Ничего не найдём. Я уже там однажды рылся. Доктор Хойл — он же долго в таком состоянии. У него была куча любовников, каждый взял себе что-то на память…

— А носилки-то есть? У тебя открывается кровотечение…

Ну и их по пути не удалось отыскать. А кровило уже изрядно.

Доктор Гонсалес принял решение, уложил пациента в коридоре на пыльный пол, осмотрел. Парочка ран из оставленных злобной Собачиной выглядела неприятно. Главное, в этих местах и не перевяжешь.

Ладно, осталось всё это зажать и нести на руках. Впрочем, Рамиресу к этому не привыкать. Лишь бы кровью ему не истечь — на руках у врача без лекарств, в самом центре пустынного госпиталя.

Впрочем, госпиталь оказался не совсем уж необитаемым.

— Что, опять доигрался? — недовольно спросил не то сторож, не то санитар, попавшийся им по пути.

Да, единственный санитар в этом госпитале имелся. И Рамирес о том говорил. Кто-то, вроде бы, приносил ему пищу.

— Гомес, прошу, позови того доктора… — заскулил Диего. — Ну, который не Хойл…

Ишь, отметил Гонсалес, этот странный Диего санитара по имени знает, а вот об имени доктора, видать, не спросил.

Гомес весело подмигнул и качнул по-содомски бёдрами:

— А не хочешь, я снова тебе позову доктора Хойла?

— Нет, другого, Гомес, другого…

— Ладно, не дрейфь, — смилостивился Гомес. — Но за эту услугу так просто потом не расплатишься! — и неспешно ушёл звать другого врача, по пути чуть виляя тазом.

— Вот уж содомская тварь! — процедил Рамирес сквозь зубы. — Постоянно подкатывает. Вот поправлюсь, и этому гомику не поздоровится…

К счастью, Гомес не слышал его угроз. Он позвал-таки доктора.

3

Доктор без-имени, что после Хойла подлечивал беднягу Рамиреса, оказался Гонсалесу хорошо знаком. То есть нет, «хорошо» не совсем подходящее слово. Потому что знаком был уж больно не по-хорошему. И общались не долго — знакомство-то очень давнее. Но запомнилось, да уж, запомнилось хорошо…

— Доброго здравия, доктор Джойс.

— О! И вам не хворать, доктор Гонсалес.

Общим усилием этих двоих докторов беспокойная жизнь Диего Рамиреса оказалась опять спасена. Со стороны одного — аккуратность в пути к госпитальной койке, от другого — аптечка с лекарствами. То вколоть, это дать под язык, этим помазать, а тем стянуть — и наконец-то позволить болящему забыться в целительном сне.

В общем и целом к умениям доктора Джойса нет никаких вопросов. Но зато есть вопросы другого плана. Те, что его трансформированному коллеге уже не задашь.

Правда, Джойс — он великий мастер в искусстве ничего не ответить. Чем он главным запомнился и Гонсалесу — это уклончивостью. Вот к такому бы — Призму… Но нет, Призмы больше нет!