Чтение онлайн

Она рассмеялась с явным облегчением:

– С этим и я могу жить. “Гитлер с “Ютьюба”: мухлеж при вступлении в партию в 1919 году!” За такой заголовок я бы даже приплатила.

– Тогда возвращайтесь на свой пост, и будем держать позиции! Не уступим ни метра!

– Так точно, мой фюрер! – рассмеялась дама Беллини. На этом она окончила наш разговор.

Я опустил газету на стол и увидел вдруг два сияющих голубых детских глаза и белокурые вихры. Передо мной стоял мальчуган, робко пряча руки за спину.

– Кто это тут у нас? – спросил я. – Как тебя зовут?

– Я – Рейнхард, – ответил карапуз.

Действительно славный мальчуган.

– А сколько тебе лет? – поинтересовался я.

Он нерешительно вынул руку из-за спины и показал три пальца, а потом осторожно прибавил четвертый. Восхитительно.

– Знавал я одного Рейнхарда [51] , – сказал я, ласково погладив его по голове, – он жил в Праге. Это красивый город.

– А Рейнхард тебе нравился? – спросил карапуз.

– Он мне чрезвычайно нравился, – ответил я. – Это был славный человек! Он следил за тем, чтобы злые люди не могли больше сделать нам с тобой ничего плохого.

– Много было злых людей? – Малыш смелел на глазах.

– Очень много! Тысячи! Это был отважный человек!

– Он их всех посадил в тюрьму?

– Да, – кивнул я, – и в тюрьму тоже.

– А потом хорошенько им всыпал, – засмеялся плутишка и вынул из-за спины другую руку. В ней была газета “Бильд”.

– Ты принес ее мне? – спросил я.

Он кивнул.

– От мамы! Она сидит там. – Он показал на столик в другом углу зала, потом засунул руку в карман и вынул фломастер. – Я должен попросить, чтобы ты нарисовал тут автомобиль.

– Ах автомобиль, – рассмеялся я, – ты уверен? Может, мама сказала “автограф”?

Карапуз нахмурил свой милый лобик и серьезно задумался. Потом огорченно посмотрел на меня:

– Я уже не помню. Нарисуешь мне автомобиль?

– Может, спросим маму? – Я встал, взял маленького человека за руку и отвел его к маме. Я подписал для нее газету и нарисовал малышу на бумажке автомобиль, роскошный “майбах” с двенадцатью цилиндрами. Когда я шел обратно на свое место, зазвонил телефон. Опять дама Беллини.

– У вас хорошо получается, – сказала она.

– Я люблю детей, – ответил я, – но у меня не было возможности создать собственную семью. Прекратите же, наконец, за мной наблюдать!

– При чем тут дети? – явно удивилась дама Беллини. – Нет, я имею в виду, вы прекрасно аргументируете, вы всегда находите, что ответить. Вы так хороши, что мы с господином Зензенбринком подумали, а не предложить ли “Бильд” сейчас интервью.

Я ненадолго задумался и сказал:

– Нет, мы не будем этого делать. Думаю, без интервью мы чаще будем у них на первой полосе. А интервью они получат, когда мы этого захотим. И на наших условиях.

Я ошибаюсь нечасто. Даже наборот, я ошибаюсь очень редко. Это одно из преимуществ ситуации, когда посвящаешь себя политике, уже обладая абсолютным знанием жизни. Я повторяю: абсолютным. Ведь в наши дни немало так называемых политиков, которые всего полчаса стояли за прилавком или однажды походя заглянули в цех через открытую дверь и теперь уверены, будто знают, как выглядит настоящая жизнь. Исключительно ради примера вспомним либерального министра-азиата [52] . Человек прервал интернатуру, чтобы сосредоточиться на карьере политического паяца, и хочется задать один-единственный вопрос: ну и зачем? Вот если б он вместо этого решил сосредоточиться на медицинском образовании, поработал бы потом врачом десять или двадцать лет, по пятьдесят или шестьдесят часов в неделю, а затем, пройдя жестокую школу действительности, постепенно выработал бы свои взгляды, закрепил их в цельное мировоззрение и лишь после того с чистой совестью начал бы осмысленную политическую работу, – вот в таком случае, при удачном стечении обстоятельств, что-то еще и выгорело бы. Но нет, паренек, конечно, из новой, отвратнейшей породы, из тех, что думают: вначале в политику, а понимание уж как-нибудь по пути да сложится. И в результате вон что выходит: сегодня он болтает с финансовым еврейством, завтра бежит следом за еврейским большевизмом, а в конце концов из этого мальчонки получается школьный недотепа, который вечно нагоняет уехавший автобус. Могу сказать только одно: тьфу! Лучше бы он подождал, пока пройдет через фронтовой опыт, безработицу, мужское общежитие в Вене, через отказы придурочных профессоров в Академии, тогда бы он сегодня знал, о чем говорит. Таким образом, ошибки он допускал бы лишь в исключительных случаях. Как с газетой “Бильд”. Тут, надо признаться, я обманулся.

Я полагал, что журналистское отродье будет нападать на меня, на мою политику, мои речи. Но на самом-то деле ко мне подослали стаю фотографов. И уже через два дня появилась большая фотография, как я за высоким столиком у моего торговца газетами пью чай из бумажного стаканчика. Сам торговец тоже присоединился ко мне с бутылкой лимонада, форма которой, однако, напоминала пивную бутылку. Над снимком красовалась большая надпись:

Надо признать, с гардеробом у газетного торговца как раз в тот день вышла незадача. Дело в том, что он решил кое-что подремонтировать в своей лавке. А потому облачился в старую, предназначенную на выброс одежду, а поверх надел рабочий халат, но на время перекура снял его и действительно выглядел изрядно потрепанным, каким и должен выглядеть человек, занятый малярными работами, и кому, как не мне, это знать. Но из этого еще вовсе не следует, будто он был моим дружком-пропойцей, учитывая, что у меня в принципе не может быть собутыльной дружбы. Этот инцидент был мне невыразимо неприятен, поскольку торговец никак не заслужил подобного обращения. По счастью, он воспринял происшедшее разумно. Я сразу же, еще незадолго до полудня, поспешил к нему, чтобы извиниться за причиненные неприятности. Но у него почти не было для меня времени.

Я увидел его перед киоском, где он, невзирая на холодную дождливую погоду, обслуживал удивительно большое количество покупателей. Над окошком киоска красовался огромный плакат: “Покупайте “Бильд”, сегодня там я и безумный Гитлер с YouTube!” – Вы как раз вовремя! – крикнул он, завидев меня.

– Вообще-то я хотел извиниться, – крикнул я в ответ, – но теперь и не знаю за что!

– Я тоже не знаю, – рассмеялся торговец. – Возьмите какой-нибудь фломастер и подписывайте! Это самое малое, что вы можете сделать для друга-пропойцы.

– Это правда вы? – спросил меня тут же какой-то строитель, протягивая газету.

– Так точно, – ответил я и расписался.

– Как только я это увидел, сразу сделал дополнительный заказ, – рассказывал мне торговец поверх голов. – Да, походите к нему. Господин Гитлер с удовольствием даст автограф.

На самом-то деле я даю автографы без особого удовольствия. Откуда тебе знать, что люди устроят с твоей подписью? Ты простодушно пишешь свое имя на клочке бумаги, а назавтра умник приварганит сверху заявление, и окажется, что Трансильвания безвозвратно подарена некоему коррумпированному балканскому образованию. Или что ты безоговорочно капитулировал, хотя в бункерах еще огромные запасы оружия возмездия, с которыми элементарно можно изменить ход войны. Но все-таки подпись на газете не вызывала опасений. К тому же было приятно – впервые никто не жаловался, что я подписываюсь настоящим именем, а не как “Штромберг” или кто там еще.

– Пожалуйста, здесь, прям по фотографии!

– А можете еще написать “Для Хельги”?

– Давай в следующий раз чего-нибудь против курдов, ладно?

– Надо нам было вместе отправиться на войну! Мы бы с вами победили!

Маленькая девчушка протиснулась ко мне с газетой, и я подписывал нарочито долго. Пусть себе фотографируют: молодежь, как прежде, доверяет фюреру. И не только молодежь. Ко мне приблизилась ветхая дама с современнейшей тележкой-ходунками и блеском в глазах. Протянув мне газету, она сказала дребезжащим голосом: