Чтение онлайн

Мне это очень понравилось. Хороший и к тому же интересный вопрос! Вдобавок последнее время мне так часто задавали вопросы на военные темы, что даже надоело слегка. Более того, военные темы обладают весьма ограниченной развлекательной ценностью, когда получаешь лишь плохие новости. В первые дни войны за столом часто случались занимательные беседы, касающиеся самых разных областей, и сейчас мне этого очень не хватало. Собачий вопрос немного напомнил мне о том чудесном времени! Я даже вынул сразу мой чудо-телефон и самостоятельно нашел сложную функцию “диктофон” – так сильно захотелось ответить.

– Мой дорогой господин Бертцель, – начал я, – действительно, разведение собак продвинулось дальше, чем размножение и развитие человека.

Я ненадолго задумался, стоит ли дать господину Бертцелю краткий ответ, но потом из чистого желания поразмыслить над данной темой решил разработать ее с основательностью, достойной фюрера, и несколько раздвинуть границы, дабы охватить и разметить всю область целиком. Но с чего же начать?

– Бывают столь смышленые собаки, что это пугает, – задумчиво начал я диктовать аппарату свою речь. Но постепенно она текла все живее: – Таким образом, породистые собаки – пример интересный, он показывает, чего и мы могли бы достичь. В то же время на этом примере мы видим, к чему приводит безудержное кровосмешение, поскольку как раз таки собака в отсутствие контроля спаривается абсолютно без разбора. Последствия хорошо видны главным образом в Южной Европе, где беспородные собаки позаброшены, одичали и деградируют. И наоборот, где в дело вмешивается рука порядка, там развиваются чистые расы, стремясь к совершенству каждая в своем роде. Со всей определенностью следует отметить, что в мире существует больше элитных собак, нежели элитных людей – дефицит, который мог бы считаться сегодня устраненным, если бы именно немецкий народ в середине сороковых годов проявил чуть больше выдержки.

Я прервался, задумавшись, не оскорблю ли этим многих фольксгеноссе. Впрочем, замечание ударит лишь по людям весьма преклонных лет, а оно к ним и обращено! Молодые же должны видеть, сколь высокие требования к ним предъявляются!

– Разумеется, размножение и развитие собак регулируются иными законами, непохожими на людские. Собака подчиняется человеку, тот контролирует ее кормление и размножение, так что собака никогда не будет испытывать недостатка в жизненном пространстве. Потому и цели выведения породы не всегда подразумевают грядущий решающий бой за мировое господство. Таким образом, вопрос о том, как выглядели бы собаки, если бы на протяжении миллионов лет боролись за мировое господство, остается чисто умозрительным. Безусловно, их зубы были бы больше. И они были бы лучше вооружены. Я считаю вполне вероятным, что подобные собаки могли бы сегодня использовать простейшие орудия, например дубину, пращу, возможно, лук и стрелы.

Я прервался. А могли бы эти господствующие собаки уже иметь в распоряжении примитивное стрелковое оружие? Нет, это крайне маловероятно.

– Но, невзирая на это, их расовые различия не так уж отличаются от людских. Потому вполне правомерен вопрос: знает ли собачий мир своего еврея, так сказать, еврейского пса?

Я легко могу догадаться, о чем сейчас подумали сотни тысяч читателей, и потому должен развеять их заблуждение:

– Однако вопреки частым предположениям это вовсе не лиса. Лиса не может быть собакой, а собака никогда не может быть лисой, потому и лис не может быть еврейским псом. Если уж так необходимо, то среди лис надо отметить собственного еврейского лиса, и я могу угадать его в большеухой лисице, которую еще называют ушастой собакой, ибо этой характерной еврейской чертой она в самом имени отрицает свою лисью суть.

Я несколько завелся.

– Ушастая собака! – гневно пробормотал я. – Какая наглость! – А потом быстро добавил: – Фройляйн Крёмайер, пожалуйста, вычеркните “ушастую собаку” и “какая наглость”.

Это было неприятно в чудо-телефоне: хотя там и имелась функция “стереть”, но я не мог запомнить способ ею управлять.

– Итак, – продолжил я, – мы вознамерились найти еврейского пса среди собак. Дальнейший подход очевиден: надо отыскать собаку-подхалима, которая крадется и вкрадывается в доверие, но всегда готова к трусливому нападению из засады, – и это, разумеется, такса. Я уже слышу, как многие – особенно мюнхенские – собаковладельцы меня спрашивают:

“Да как это может быть? Разве такса не самая немецкая из всех собак?”

Ответ: нет.

Самая немецкая из собак – это овчарка, за ней и именно в такой очередности идут: дог, доберман, швейцарский зенненхунд (но только из немецкоговорящей Швейцарии), ротвейлер, некоторые шнауцеры, мюнстерлендер и, извольте, даже упоминавшийся Вильгельмом Бушем шпиц. Ненемецкие собаки – это, не считая чужеземных завезенных пород вроде терьера, бассета и прочей худой братии веймаранеров (одно имя чего стоит!), тщеславный спаниель, неспортивный мопс и вообще все дегенеративные комнатные собачонки.

Я выключил диктофон и сразу же включил опять:

– И тощие борзые!

Я задумался, не забыл ли чего-нибудь существенного, но в голову ничего не пришло. Очень хорошо. Хотелось сразу же перейти к следующему вопросу, но, к сожалению, больше пока не поступало. Я передвинул прибор мышь к последней рубрике “Оберзальцберг – в гостях у фюрера”, к разделу, функционирующему подобно гостевой книге в отеле. Сюда уже поступило несколько посланий. Не все были мне понятны. С серьезными сообщениями проблем не было: “Снимаю шляпу перед вашим ясным языком” или “Смотрю каждую передачу. Наконец кто-то решился сломать закостенелые структуры!” Последнее, похоже, отражало насущные потребности народа, поскольку довольно часто упоминались слом или просто наличие таких закостенелых структур. Некий, видимо, врач говорил о “костных струкктурах”, а эксперт по металлу о “праржавелых структурах” – впрочем, было вполне ясно, о чем речь. Да и вообще для немца есть более важные вещи, чем правописание, в котором мне видится докучная тяга к бюрократическому буквоедству.

Одобрительными, хотя и непонятными казались высказывания “фюрер рулез”. Впрочем, встретился вариант “руле”, что говорило о появлении у меня поклонников во Франции, а также “фюрер РУЛС”, заставивший меня заподозрить, уж не пытается ли за мой счет привлечь внимание к своей персоне некий господин Рулс. Многократно высказывались простые пожелания “Давай дальше!” и “Фюрера в президенты!”. Я уже хотел было закончить свой визит на страницу, как вдруг увидел внизу списка десяток абсолютно идентичных сообщений от человека, назвавшего себя “кровь&честь”.

Удивительнейшим образом оно было скорее критичного содержания: “Кончай врать, турецкий еврей!”

Качая головой, я позвонил Завацки с просьбой удалить это безобразие. Что это вообще значит – “турецкий еврей”? Завацки пообещал этим заняться и предложил мне еще раз взглянуть на заглавную страницу. “Ставка фюрера” – было написано там.

Вот это выглядело действительно хорошо.

Как же тягостна работа с прессой в отсутствие принудительной идеологической унификации. Не только для политиков вроде меня, которым суждено спасти народ, нет, мне вообще непонятно, как можно так гадко обращаться с немецким народом. Возьмем, к примеру, новости экономики. Ежедневно новый “специалист” говорит, что надо делать, а на следующий день новый и более важный “специалист” объясняет, почему вчерашнее решение самое неправильное и, следовательно, нужно делать нечто прямо противоположное. Вот тот самый еврейский, хотя широко распространившийся здесь и без евреев принцип, единственной целью которого является посеять как можно больше хаоса, чтобы в поисках правды люди покупали все больше газет и смотрели все больше телепередач. Это видно по экономическим разделам в прессе. Раньше они не интересовали ни единого человека, а теперь их все читают, позволяя экономическому терроризму еще больше себя запугивать. Покупайте акции, продавайте акции, вкладывайте только в золото, нет – в займы, а теперь – в недвижимость. Простого человека принуждают в качестве побочного ремесла изображать из себя финансиста, но на самом-то деле ему предлагается играть в азартные игры, ставя на кон нажитые трудом сбережения. Вздор! Простой человек должен честно работать и платить налоги, а ответственное и сознательное государство должно взамен избавить его от материальных забот. Это меньшее, что может сделать правительство, притом именно данное правительство, которое под смехотворными предлогами (отсутствие собственного атомного оружия и прочие отговорки) упрямо отказывается предоставить людям бесплатные пахотные земли на русских равнинах. А то, что политика разрешает прессе нынешнее паникерство, – это верх тупости: при подобном хаосе ее собственная беспомощность выглядит еще глупее, чем она есть, и чем больше тревога и паника, тем беспомощнее кажется политический паяц. Мне это только на руку, день ото дня немецкий народ все более четко видит, что за дилетанты кривляются на ответственных постах. Но что по-настоящему повергает в изумление, так это факт, что миллионы с факелами и вилами давным-давно не вышли к этой парламентской будке для болтунов с воплем на устах: “Что вы делете с нашими деньгами?!”

Но немец не революционер. Надо признать, что даже самую разумную и справедливую революцию немецкой истории в 1933 году пришлось проводить с помощью выборов. Так сказать, революция согласно предписанию. Могу заверить, что я и теперь сделаю для этого все возможное.

Я хотел взять с собой в “Адлон” Завацки. Не надо думать, будто я ожидал вдохновения от близости его персоны, однако мне казалось уместным появиться с сопровождением и иметь свидетеля на случай спорных высказываний, подчеркиваю – свидетеля, одного. Но Зензенбринку тоже во что бы то ни стало надо было пойти с нами. Я не уверен, считал ли Зензенбринк, что сможет при надобности мне помочь, или же ему хотелось проследить, что я стану говорить. В конце концов – теперь уже я могу утверждать это без сомнений, – он был из тех несамостоятельных руководителей, которые всерьез полагают, будто все вертится исключительно благодаря их участию. На этом месте я хотел бы предостеречь от таких людей. Лишь однажды в сто или двести лет рождается универсальный гений, способный наряду с прочими делами полностью взять в свои руки командование Восточным фронтом, иначе все будет потеряно. Обычно же такие “универсально незаменимые” оказываются очень даже заменимыми и бесполезными, и это счастье, если только бесполезными. Очень часто они наносят вдобавок огромный ущерб.

Я выбрал простой костюм. Вовсе не потому, что стеснялся мундира, ничего подобного, просто я считал, что иногда – как раз когда собираешься отстаивать бескомпромиссную позицию – имеет смысл принять подчеркнуто буржуазный вид. Под эгидой этого принципа мы провели все Олимпийские игры 1936 года, и, как я читал, наш колоссальный пропагандистский успех как раз недавно пытались скопировать в Пекине, притом с хорошими, в чем-то даже очень хорошими результатами.

В отеле, уже украшенном к Рождеству, нас проводили в условленный конференц-зал. И хотя я пытался появиться с небольшим опозданием, мы все-таки пришли первыми. Это было несколько досадно, но могло оказаться стратегическим действием газетомарателей, а могло и случайностью. Мы недолго подождали, и дверь вновь открылась. Вошла светловолосая дама в костюме и направилась ко мне. За ней топал тучный фотограф в рванье, характерном для его профессиональной корпорации, который тут же без спроса принялся щелкать аппаратом. Не дожидаясь, пока Завацки или Зензенбринку придет нелепая идея подобно старшему преподавателю представить нас друг другу, я вышел вперед и, сняв шляпу, протянул даме руку со словами: