Чтение онлайн

— Ешь, пока горячие. Нет ничего хуже остывших убийственных креветок. Ну, разве что разогретая картошка фри, но в остальном ничего хуже нет.

Рука Эвы слегка дрожит, когда она забирает у меня тарелку. Я бросаю вторую тарелку на песок и начинаю есть прямо из корзинки пальцами, откинувшись на спинку шезлонга.

— Ммм. Вкуснятина. Думаю, больше я тебе не дам. Тебе стоит следить за фигурой. Еще пара килограммов, и тебя заберут в цирк.

После долгой паузы Эва тихо произносит: — Ты очень хороший человек.

— Хороший? — Я делаю вид, что меня сейчас стошнит. — Боже, просто вонзи мне нож в сердце, чего уж там.

Краем глаза замечаю ее неуверенную улыбку.

— Если ты имеешь в виду, мужественный, то признаю. Очаровательный, очевидно. И до умопомрачения сексуальный — это само собой.

— До умопомрачения? Ты читаешь любовные романы?

Без капли сарказма я отвечаю: — «Сумерки» — мой любимый. Эдвард такой классный, тебе не кажется?

— О да. Вся эта сверкающая белая кожа и непреодолимое желание выпить твою кровь. Как тут не влюбиться?

— И разница в возрасте его совсем не пугает, — настаиваю я, закидывая в рот еще одну креветку. — Ему типа сотня лет, а у нее еще даже нет права голосовать? Любовь побеждает все!

— Определенно. Спроси хотя бы Ромео и Джульетту.

— Возможно, будь Ромео столетним вампиром, все сложилось бы иначе.

— Да, Шекспир тут реально облажался. Жаль, что он мертв, а то мы могли бы отправить ему гневное письмо о том, какой он тупой, — замечает Эва.

Мы ухмыляемся друг другу.

— Точно, — говорю я и протягиваю ей корзинку с креветками.

— Я думала, мне пора на диету, — дразнит она.

— Ну, большие задницы сейчас в моде, так что…

Эва притворяется оскорбленной.

— После всего, что мы пережили, ты правда только что сказал, что у меня большая задница?

— Милая, твоя задница настолько огромна, что ей нужен собственный почтовый индекс. Ешь давай.

Она изо всех сил старается не рассмеяться, забирая у меня корзинку, и у меня снова возникает то самое чувство, когда хочется вскочить и ударить себя в грудь.

Ее улыбка вызывает привыкание. Я чувствую резкий, дурманящий прилив сил, будто я под кокаином.

Я почти не помню этого чувства. Лишь однажды в жизни я…

Отойди от нее. Немедленно.

Меня обдает холодом, как пощечиной. То, что я делаю — не просто глупо. Что я чувствую, сидя рядом с ней и впитывая ее сияние.

Это опасно.

Это неправильно.

— Ты в порядке?

Эва смотрит на меня, изучая выражение моего лица этими прекрасными глазами, замечая внезапное напряжение в моем теле. Это тоже опасно, потому что это значит, что она чувствует меня так же, как я ее… а нам обоим совсем не нужно, чтобы это чувство было взаимным.

— Я только что вспомнил, что опаздываю. Мне пора. — Я резко встаю, хватая свою обувь у шезлонга и вытряхивая из нее песок.

— Пора? Сейчас? Куда? — В замешательстве Эва оглядывается, а затем смотрит на меня. Я возвышаюсь над ней с ботинками в руках, готовый сбежать, как сумасшедший.

— У меня встреча. — Я пячусь назад, избегая ее пытливого взгляда. — Я оплачу счет на выходе. Увидимся.

Я разворачиваюсь и ухожу, прежде чем она успевает произнести хоть слово. Оплачиваю счет в баре и убираюсь оттуда как можно быстрее.

Пройдя два квартала, я оборачиваюсь.

Я нахожу темное место между двумя припаркованными кемперами ниже по улице от бара и жду в тени, пока не вижу, как Эвелина выходит — примерно минут через двадцать. Затем я следую за ней на расстоянии, чтобы убедиться, что она благополучно доберется до своей квартиры.

Как только Эва оказывается внутри, заперев дверь и задернув шторы, я вздыхаю свободнее. Но в груди по-прежнему остается странная тяжесть. Тяжесть, которая не проходит даже после того, как Эвелина выключает свет.

Даже когда над горизонтом начинает расползаться первая бледно-серая дымка рассвета.

Даже когда я возвращаюсь в собственную постель и смотрю в потолок, встречая начало нового дня.

— Как связь? Вы меня слышите?

— Громко и четко, — говорю я, глядя в экран ноутбука.

На меня смотрит мужчина в черном костюме за 5000 долларов, сидящий за богато украшенным столом из красного дерева. Черный шелковый галстук туго затянут на воротнике его черной классической рубашки. Несмотря на то, что он одет как гробовщик, в его лице есть что-то мальчишеское и милое. Светлые волосы и пухлые губы подчеркивают его невинность. Он похож на ангела с картины.

Но вот его глаза. Мне всегда казалось, что с ними что-то не так. Они такие же ледяные, голубые и пустые, как арктическое небо.

— Отлично. Продолжайте.

Я нажимаю кнопку, чтобы загрузить фотографии Эвы, которые сделал со времени моего последнего отчета Димитрию неделю назад. Они заполняют экран. Он кликает на каждую, молча изучает несколько секунд, затем переходит к следующей. Когда экран очищается от изображений, он проводит рукой по галстуку и делает контролируемый выдох.

— Она нашла работу.

По его тону я понимаю, что он не в восторге от такого поворота событий.

— Да. Неполный рабочий день, четыре дня в неделю.

Димитрий возвращается к фотографиям, на которых Эва в бикини и спасательном жилете ведет к воде группу детей с досками для буги-серфинга.

— Чем она занимается?

— Устраивает туристам плавание с дельфинами.

Что-то отвратительное мелькает в глубине его холодных голубых глаз. Он глухо произносит: — Как символично.

Я не позволяю эмоциям отразиться на моем лице, но нахожу это забавным, потому что Эва не просто сбежала от Димитрия. Она уплыла. Спрыгнула с их мега-яхты посреди ночи и поплыла к берегу, ускользнув от телохранителей, патрулировавших палубы. Никто не знал о ее исчезновении, пока на следующее утро муж не проснулся и не обнаружил пустое место рядом с собой в постели.

Этот заплыв растянулся на километры в ледяной воде.

Должно быть, она хорошо подготовилась: не только укрепила тело, но и точно рассчитала, сколько сможет продержаться в воде определенной температуры до наступления гипотермии.

Должно быть, она очень хотела сбежать.

До сих пор я не позволял себе задумываться о ее мотивах. Это не мое дело. Это никак не относилось к моей работе. Но проведя некоторое время с этой стихией, которой является сбежавшая жена этого человека, меня охватило непреодолимое желание узнать подробности.