Чтение онлайн

Несчастные бумаги, их следовало сразу подписать. Развод был недопустим, и он знал это. Фонари подсвечивают летнюю зелень. Внезапно промчался автобус, сверкающий инеем, с крышей белой от снега. Сумеречное состояние, знакомое многим, в век меняющий обличья. Многообразие утомляет. Алфея отчаянно торопилась забыть, но ему не хватило духа оставить ее, не доказывая очевидного, о чем он никогда не говорил и не сказал бы в браке. Отныне он будет приходить, не считаясь с ее мыслями, не замечая того, что она уже не одна и не думает ждать его. Мороз пробежал по коже, пронизывая ночной свежестью Алфею, замершую у открытого окна. Она забывает стряхивать пепел… Это будет сниться вечность, ибо прикоснувшись к божественной тайне любви, умирают сразу или мучительно долго — всю оставшуюся жизнь, вздрагивая от единственного жеста, повторенного кем-то, от приметы, внезапно настигающей. Сохранившие таинство спят сладко, оберегая дом и покой, просыпаются цепко знающими свое дело. Неопаленные плутают в диких зарослях отношений, не ведая о грехе. И ей оставалось принять случившееся и смириться с тем, что случайно не сложилось в чудную картину.

17. Призраки

В поздних сумерках и на высоком берегу она не успевает заметить подозрительную обстановку. Он строит недосягаемые скользкие пирамиды, призывая подняться и проверить. Его речи — монотонные исповеди излишней скорби и ненужной — надоедали, смешили. Но иногда она соглашалась вслух, дабы укротить поток, в котором корабли продолжали тонуть (а причина тому предательство), брала руку, разглядывая линии: его и свои. Он умолкал в ожидании ответа, не очень уверенный в силе доказательств, приводил соглядатаев, друзей и чужих, знавших якобы нечто. Появлялись признаки реальности, призванные подтвердить душевные излияния. Они бродили в полнолуние, небесные мелодии кружили в отныне нередких вальсах, прерываемых поцелуями. Однажды он пренебрег терпением, укорял и, обвинив во всех грехах, представил аргумент - ее второго мужа, с которым уже удалось развестись. Она потрудилась, чтобы более не встретить его пытливый, горящий здравомыслием взор - взор обреченного любить безответно. Возникнув, второй бывший не проронил ни слова, но уйти не мог, завидев ее. Она опрометчиво, не желая того, выплеснула свои, так тщательно скрываемые, эмоции: «Да, я действительно причастна ко всему! И даже к происходящему сейчас. Но я не лгала никогда. И всегда есть люди, которым не следует знать ничего, ибо они посторонние».

Она поспешила увести его из дома-лабиринта, насыщенного житейскими, неотвязными призраками, подальше, на неслышимое расстояние от светящихся окон. Привыкнув к темноте, они обнаружили в саду яблоню, приникшую к земле. Алфея опустилась на ствол, закурила, мысленно выстраивая ответ, который мог бы прекратить невольные визиты. Надеясь избежать ошибки, боясь утонуть в глазах полных слез, прижалась к плечу. С детской злобой и виноватостью он уткнулся в шелковые складки юбки, подобранной на колени. Ее задрожавшая рука запуталась в волосах, было не совсем удобно, курить хотелось молча...

Как повелось у графа Возлюбленного, он явился без зова, но на сей раз не застал. Не вникая в злые взгляды смазливых служанок, прошел в кабинет. Осторожно, затем удобней, сел в кресло у остывшего камина. Пустынно и тихо. Из разбросанных на столе папок выехали рукописи, связки книг пылились в свободном углу. Он излучал величие до тех пор, пока не увидел хвостик, выглядывающий из бумажной кипы, который нервно поводил из стороны в сторону, словно мог принадлежать недовольному коту, но по виду напоминал о ящерице, готовой расстаться с ним в миг опасности. Желание выдернуть и распознать явление разом покинуло графа, он съежился, почувствовав, что утопает в огромном кресле красного шелка, с мягко выстеганными валиками, причудливо выгибающимися со всех сторон, как морская раковина, вздымающимися при попытке встать. Его обратили в мальчика, забытого мамой, которая не найдет его, жалкого в стремлении не заплакать. Он очнулся от дремоты, она еще не возвращалась. Он вздрогнул от ужаса, осознавая: Алфея не вернется.

И вновь память с кошачьей повадкой крадется в забрезживший сон, уже не пугаясь - не увлекаясь созерцаньем ящеровидных слов, утерянных ею. В душе он не мог простить неприятное состояние, заслышав, что спокойно поскрипывает перо, сквозь кружева манжет разглядел чернильную кляксу на умиляющем запястье. Он знал: не простит свой страх возлюбленной, ушедшей в сочинительство. Граф нарочито наступил на ящерку, мгновенно юркнувшую в холодный камин, отбросив на ковер свидетельство о явных недостатках романа, в которых не признаются никому.

Он повертел на свету хвостик воспоминаний, недоумевая, зачем он приходит сюда, не хочет забыть ее даже во сне. «Бывшая, бывшие-бывшие, бывший», - закуривая и отгоняя сон среди ночи.

18. Очарованный игрок

Едва я вошел в палату (легкомысленней атмосферы я еще не ощущал), меня поразила эффектная возлежавшая дева - именно возлежавшая. Я зашел в клинику проведать хохотушку Ольгу. Наверно, я шутливо знакомился и сразу приставил стул к постели незнакомки (в ногах ея). Безразличная маска, только страницы перестали шелестеть в книге, устроенной на коленях. Заметила! Дверь отворилась: глаза полные тревоги, выхватили ее из пятиместной палаты. Стройный мальчик, в волнении снимая очки, кинулся к ней, шепча тысячи неведомых имен и ненужных глупостей, приостановленных вошедшими. Гости, которые не забыли поздороваться, заполонили свободные склянки цветами - яркими брызгами на фоне серых стен; а меня попросили пересесть к той - к кому пришел. Их насмешливые диагнозы и знание дела выдавали медиков, что успокоило парня. Выражение радости я бы назвал - позволением убрать книгу и держать тонкую смуглую кисть, выглянувшую из глубины манжеты. Они подняли, взбили подушки и в (до талии!) вырез халата хлынули кружева, кружева, кружева. В них можно утонуть, даже так дивно выгибая спинку и шею, выискивая удобное положение для высоко подобранных, замысловато скрученных на затылке, волос. Я прислушивался к беседе, насыщенной осторожными взглядами в сторону, как оказалось, мужа, но не был уверен, что это о ней, так безнаказанно укатившей в безрассудный круиз без него. Но он «рад, что нашлась, да-да, позаботится, очень рад, не страшно, да, в мягкой форме, да, зачем, нет-нет, сообщил».

Холеные пальчики с выточенными острыми ногтями (весьма опасны, н-да), персиковая кожа, капризная чувственность губ, да разве можно выглядеть еще лучше? Ничто не подтверждает тех мук, о которых они говорят: «Нет, здесь нет. Не смогли найти. Заменители не действуют.
– Ночью?
– Перестаньте шутить. – Ах, оставьте».

Подруга годилась ей в матери, а спутник — личным врачом и другом первой семьи. Услышанное поражало воображение загадочным несоответствием. Я уходил под впечатлением, брел бульваром, словно искал дорогу домой. «До завтра» — я сказал ей, а не Ольге. Завтра. Завтра я приду раньше! В конце аллеи (такое случается только в конце аллеи, да и где же еще!) я угадал силуэт в долгих шелках, ринулся за ней и замер. Этого просто не может быть! Неизвестно зачем, но она осталась там, в палате! Умные мысли исчезли вслед за ней.

Я ежедневно навещал веселую палату, где загорелые девочки лечили послеотпускные недоразумения, возникшие от перемены климата. Наши, чаще шумные, встречи прерывались появлением родственников, не придававших мне никакого значения. Как-то я пил с нею чай. То есть она заварила крепкий чай для всех притворяющихся, и была несколько оживленнее, чем всегда. Короткое замыкание: наши руки встретились нечаянно, одновременно потянувшись за сахаром. Мы не расставались ни на миг: и днем, и ночью мы были ненасытны, мы были неутомимы. Пленяющая игра полужестов, недосказанных взглядов, мы могли говорить до умопомрачения. — «Чем безграничней выбор, тем бесконечней одиночество». — Я не ответил, я не был согласен и не спешил догонять. В прозрачном зонтике лениво кружилось солнце. И все-таки она уходила, а мне казалось, что идет навстречу в конце аллеи. Это увлекало, но было глупо. Я не тот юнец, я не простил бы…

Я не замечал ревности Ольги, терзающей меня, где я витаю? Я не наслаждался тенью старого парка, торопил ее вернуться, чтобы застать тех двоих с непритворными лицами: печаль, ведущая к разводу. Я увидел печаль! Вечером я посвящал ей страницы дневника: моя… Беатриче, Лаура, Диана, Клеопатра, Франческа или Елена Святая? Я ждал — она не обманет. Иногда я не успевал сомкнуть глаз и все ждал, что она скажет свое имя. Услышанных было много, я им не поверил. До сих пор загадка — почему не удержал ее?

Мои многозначительные взгляды при встревоженных посторонних ее не смущали. Я даже решил, что в «ея» великолепии нет такого понятия. Почти месяц восхитительнейших измен свели на нет семимесячную связь с Ольгой. Мои посещения раздражали ее беспричинно. Наверно, неловко, что я усаживаюсь за спиной, вынуждая ее оборачиваться или укладываться на живот, округляя в ладошках лицо и так кукольно-смешное, чтобы увидеть меня. Чувствуя себя дирижером женских страстей (каковым и действительно был), я забавлял (и забавлялся!) падких на шалости чаровниц. Однако мне, отъявленному холостяку, к тому же кичившемуся этим, понравились вошедшие дети. Галантный «сыночка» с папиными глазами под локоток сопровождал кареокую Ксаночку (в маму, в маму). Она прежде подала им руку для поцелуя, затем прижала детей к себе и, быстро подставив висок для поцелуя мужу, словно клюнула детей в макушки. Потом она заговорила задушевным тембром, умилившим меня.

Я выпытывал у Ольги — сколько же ей лет? И оказалось, что она старше его на два года, а девочка старше сына на полгода, хотя меньше ростом и более хрупкая, чем он. «Вероятно, вы с нею ровесники», — подруга продолжала охотно ссыпать эмоции и факты в раскалившееся воображение. «Не может быть», — прикидывал я. Она изящнее Ольги, которой нет и двадцати, чья спортивная фигурка стоила трехнедельного обхаживания (с шампанским что ли? забыл).

— Господи, да во сколько же лет она родила дочь? — не выдержал я, запутавшись окончательно.