Чтение онлайн

— Ксюша — его дочь от первого брака, женаты они почти три года и, соответственно, очаровательный молодой человек женился рано. Очень рано. Дети красивые, да только не в них. Так-то, дружок, — Ольга ехидно рассмеялась на мою «проницательность» и, пресекая любопытство, больше не стала уводить меня на свежий воздух в часы посещений.

На следующий день я опоздал. Мое место было занято визитерами. Муж (!), бережно подавая тапки, не дышал. Крутой подъем ступни и тонкие щиколотки тут же скрыли опавшие оборки в белых топорщащихся кружевах. Приятная ночная рубашка ласкала руки, трепетно поднимавшиеся вплоть до острых, туго очерченных коленок, задрожавших в испуге. Она выпрямилась, стряхнув немнущийся шелк раскрытого халата, и, словно скрываясь, прильнула к его плечу. Муж так же аккуратно расстегивал пуговку (круглую, обтянутую той же тканью) на манжете, освобождая из чрезмерно кокетливых крылышек правую руку, оголяя ее до плеча. В первый раз я увидел ее в полный рост (чуть выше среднего, но на голову ниже этого мужа). Она опустилась, откинув безжизненно руку перед собой на спинку (на жесткую спинку) подставленного стула, на котором я изводил свое время. Муж (его звали также как меня!) отошел к окну — вздыхать, протирая оригинальные очки. А у седой приятельницы сегодня что-то не ладилось: вена ускользала и ускользала от нее. Оставленная маленькая иголочка бескровно покачивалась. Такие манипуляции производились ежедневно. В легкомысленном отделении не нашлось виртуозов для тонких и ломких вен, и в подставку для капельниц были воткнуты цветы в знак сочувствия попавшим сюда. Ольга испытующе наблюдала за мной, а я за происходящим. Славик резко одернул подругу и, справившись сам, подпустил, подшучивая над ее манерой прижимать коленом сиденье стула, отпуская жгут. Она вытянула струйку темной крови в шприц (по вискам струился пот), нервно переводя дух и очень медленно нажимая на поршень, требовала определенного ритма дыхания от моей (?). Она так и не назвала себя.

Через лазейку я проникал в клинику в тихий час — час, когда мы, сдерживая душераздирающий смех, обычно пили чай. Наконец-то ей надоело притворствовать. Я сидел у ея пустующей постели. Сейчас она войдет, пойдет мне навстречу и глаз не отвести. Я повертел раскрытую книгу, заглянул в кофейник — вода налита, включил в розетку. На дне чашки с перламутром помады (ее губ), в остывшем чае лепестки розы. Косметичка рассыпана по тумбочке, из ящика видны сигареты (ушла курить). Я поднял упавшие спички, заметив вышивку в китайском стиле на бархатных тапках, крохотных рядом с моей ногой. Дверь распахнулась. Ольга подскочила так, что у меня сердце екнуло, рванулась навстречу. Ясные глаза затуманились, но мальчишка импозантен, весьма импозантен.

— Как! Не может быть!

Он остолбенел, не понимая таких же недоумевающих слов Ольги.

— Не знаю, почти под утро. Спросите, просили вас зайти. Вы… Вы зайдете?

Ольга мяла подхваченный букет, пока скрипящую дверь не прихлопнуло сквозняком. Дремавшие девочки словно очнулись.

— Ушел?

— Да.

— Я не понял, что он сказал? Что такое? Где она? Выписалась? Сбежала? Она оставила телефон?! — Пытал я всех до хрипоты. Ольга с глубокой обидой, не желая устраивать сцен, произнесла тихо и четко.

— А тебе, она просила передать… тебе просила ничего не говорить. Да, это все.

Койка пустовала три дня, затем я забрал Ольгу домой, но беспечная прежняя близость не вернулась. Мы расстались, не выясняя отношений.

19. Не может быть

Прошло пять лет. Теперь я редко вижу удаляющийся волнующий силуэт. Настигнуть не удавалось. Не удалось. Я уже не злюсь, но хотел бы объясниться или проститься. Я жаждал этого даже тогда, когда приходил к речной излучине, где крутой берег нависает гребнем. Она любила застыть с запрокинутой головой - дразнить меня распущенными до пят волосами. Именно туда я кощунственно приводил девушек, которым морочил голову любовью. Они становились податливее, принимая явную ложь, не подозревая простой истины: «Чем женщина не доступней — тем она прекрасней».

Я перестал звать, писать письма, перечитывать их из года в год. Я устал. Облезлый дон Жуан устал просыпаться с милейшими красотками, поочередно устраивающими истерики, скандалы, беременности. Я выгонял их, без сожаления. Но иногда прощался с ними и без повода, ибо приходила она. Я сказал - все реже и реже. И я уже не был уверен, что снова увижу ее. Я чувствую, как она проводит кончиками пальцев по волосам, по бровям, по ресницам. Легкими касаниями повторяет мой профиль, очерчивает губы, глаза смеются совсем не бесстрастно. Хочу поймать руку - спешу воочию увидеть и…

Я вновь грезил пройтись по бульвару, бродил осенними улицами, высматривая ее в квадратах окон, я не бредил. Я же знал, она живет в этом районе, и спешил вернуться в аллею с шумного перекрестка, на который уходит она и теряется. Много лет. После такого отчаянного пробуждения я столкнулся с Ольгой. Она с коляской и замужем, и счастлива, и, слава Богу. Я решил разыграть ее, может быть, сейчас проболтается.

— Ты помнишь капризную даму из палаты №209?

— Да, а что?

— Ну вот, поздравь, мы нашли друг друга.

Ольга вздрогнула, изменилась в лице и заспешила кормить спящего малыша, остановилась изумленно, услышав мое краснобайство о встрече в конце аллеи, о погоде солнечной в день, когда она стала моей тайной женой; о злоключениях с очередным ее разводом (других проблем нет); о венчании год назад - без единого гостя: икон и свеч было мало, еще пахло сыростью и побелкой (торжественность в душе). Мы были первыми в воспрянувшей церкви, которая все еще реставрируется – там, за клиникой. Я клялся в чистой правде, ее убеждая и кляня в том, что все должно было произойти раньше и проще. «Едва я вошел в палату - я понял, что хочу подарить ей бриллиантовые острова».
– Ольга как-то странно отшатнулась от моей счастливой уверенности и, словно подписала приговор смертный своим ответом. Я накричал на нее.

— Нет! Почему нет?! Неужели я не способен увести жену номенклатурного миллионера? — Я даже встряхнул ее за плечи, обозвав дурой, ничего не смыслящей в жизни.
– Желание дарить — желание! Желание гораздо важней самой возможности! Я со дна морского подниму эти острова, хотя она достойна большего. Ради красоты жеста подарю ей на день святой великомученицы Людмилы Чешской, день нашей свадьбы.

Ольга гладила меня по щеке, надеясь успокоить, но не верила. Плакал ребенок, она оправдывалась.

— Что я могу поделать, она велела сказать так, если ты устанешь, устал искать ее. Чем я могу помочь, если она так просила. Хочешь? Хочешь зайдем ко мне, я отдам ее вещи. Симпатичные тапочки можно прибить на стену. Сейчас это модно — вешать подковы, лапти. Косметичка и гребень с инкрустацией - музейные. Книга, записи (я их не читала), чашку, конечно, не отмыть. Лепестки присохли, конфеты окаменели. Столько лет. Много полезного для девушки я переняла от нее. Пригодилось, как видишь, муж не догадывается. Времени не хватает, но я не допускаю, чтобы он заметил не осветленные, отросшие корни волос.

Затем она проводила меня, болтая совсем не о том, что я хотел знать. Я обрывал ее, умоляя дать номер телефона, указать дом. Кричал ребенок истошно, но как во сне. Ударами колокола в висках отдавались горькие слова моей (так и не назвалась!). Я все еще слышу ответ, отравивший меня бесконечностью одиночества, ответ достойный щемящего проклятия, от которого она все-таки уходит. Уйдет всегда. С тех пор я избегаю детскую площадку с резными фигурами зверей, качелями, домиком Бабы-Яги бревенчатым, - разделившую бульвар на излюбленные аллеи. Одна уводит к нашей церквушке над набережной, другая — к перекрестку. Избегаю. Но и во сне я вновь и вновь переживаю тот день (утро?).

Ольга вздрогнула (медленно вытягивается лицо), поднимается с низенькой лавочки, заторопилась вдруг. И через десять лет хочется кричать: «Иди, не оглядывайся! Иди, не жалей блудливого игрока и писаку, который не пожалел твою юность и не вспомнил бы никогда, если бы не она – моя неуловимая мечта – бессонная, безымянная. Иди… Я не был твоим первым мужчиной, не навещал тебя, не был знаком. Никогда!»

Зачем она так изумленно оглянулась, услышав навязчивый бред хвастунишки? Остановилась всерьез и на мою растерянную улыбку строго прошептала: «Не может быть».