Чтение онлайн

Он снял номер в совсем дешевой гостинице «Купидон», кирпичная облицовка здания, где она находилась, была покрашена в розовый цвет.

По предложению Поппи Пьеро решил сходить к хозяину кинотеатра «Савой». У «Савоя» была самая неблаговидная репутация в городе. На его рекламной вывеске всегда было несколько перегоревших лампочек. И вообще, «Савой» находился не в том районе, где положено быть кинотеатру. Обычно кинотеатры соседствовали с другими такими же заведениями. А этот втиснулся между зубоврачебной клиникой и магазином, где продавали облицовочную плитку.

Цены на сеансы и воздушную кукурузу были написаны мелом на черной створке распашной двери. На другой ее половине висела афиша идущего сейчас кинофильма. Сюжет картины состоял в том, что мужчина невероятной красоты в течение двух часов пытался в поезде изнасиловать женщину, и в конце концов, к вящему ее восторгу и радости зрителей, ему это удалось.

Внутреннее убранство «Савоя» было не таким аляповатым и безвкусным, как в других кинотеатрах в центре города. Белые стены вестибюля украшала скромная лепнина под потолком, больше там почти ничего не было. В зрительном зале экран закрывал черный занавес с несколькими золотыми кистями по нижней кромке, который плавно раздвигался в стороны, всегда застревая в одном и том же месте. Но черные кресла были мягкими. Еще там имелась оркестровая яма, в которой одиноко стояло видавшее виды пианино.

Хозяин сидел в малюсенькой конторке в дальнем конце помещения. Это был седой коротышка, дышавший через рот. Когда Пьеро сообщил ему, что его прислала Рыжая-с-Небес, он долго смеялся. Потом сказал, что ему нужен запасной билетер и уборщик в одном лице, поскольку прежний подхватил туберкулез. В антрактах, когда зрители выходят перекусить, Пьеро мог играть на пианино. Еще хозяин добавил, что в эпоху немого кино на пианино играла его горячо любимая покойная супруга, поэтому он не смог заставить себя выкинуть инструмент. Но платить Пьеро он будет не больше, чем другим билетерам.

Пьеро переоделся в красную униформу и надел шляпу с круглой плоской тульей и загнутыми кверху полями. Во время киножурнала он ходил туда-сюда между рядами кресел. Потом показали мультик из серии о Бетти Буп – очаровательная полногрудая Бетти устроила себе похороны. Пьеро остановился его посмотреть и посмеяться, но тут же опустился на четвереньки, чтобы небольшой щеткой подмести рассыпанную по полу розоватую воздушную кукурузу. В антракте он плюхнулся на стоявшую у пианино скамью. Ему отчаянно захотелось сыграть какую-нибудь мелодию. Он не садился за инструмент со смерти Ирвинга, и ему надо было как-то дать выход горю.

Не успел он коснуться пальцами клавиш, как из инструмента вырвались звуки. Какое счастливое пианино! Оно выглядело обшарпанным, но душа его была молода. Ему нравилось, когда на нем играли. Оно весело смеялось под пальцами Пьеро. Оно просило его продолжать. Как девушка, которая при соитии подбадривает партнера негромкими стонами и вздохами. В эти мгновения он позабыл о своих горестях и целиком отдался мелодии. Он играл заветную мелодию для Розы, той единственной, кому она была предназначена. Возможно, Роза когда-нибудь окажется в этом кинотеатре с мужем и детьми, и эта мелодия напомнит ей, как и почему она когда-то любила его, Пьеро.

Когда он закончил и настало время для посетителей возвращаться в зрительный зал смотреть кино, к его удивлению, они стали ему аплодировать. Сам хозяин, опершись о перила балкона, пожевывал сигару со слезами на глазах. Девушка в золотистой бескозырке, продававшая билеты, вышла из своей кабинки.

Когда он заиграл в следующем антракте, у Пьеро возникло чувство, что у него вновь отрасли крылья. Им снова захотелось освободиться от сковывавшей их кожи. Теперь они были обескуражены. Особенно потому, что уже познали свободу, и им снова хотелось ощутить это состояние. Они слишком хорошо понимали, что вольность их ограничена, и считали это возмутительным.

Пьеро попробовал не обращать на них внимания, но они продолжали его нервировать. Они не прекращали попыток расправиться. Они пихали друг друга, как два ребенка в школьном дворе или на заднем сиденье автомобиля, вечно недовольные, что один вторгается в личное пространство другого.

Всю зарплату он потратил на героин. Тело его после укола сразу же расслаблялось, как будто он голый лежал в ванне.

Поскольку он спускал весь заработок на героин, ему постоянно не хватало денег платить за жилье. Каждый вечер, когда он возвращался домой, хозяйка требовала заплатить за гостиницу. Ему часто приходилось придумывать всякие уловки, чтобы она не замечала его прихода. Она поставила на входную дверь новый замок. Он по пожарной лестнице взбирался к выходившему во двор окну своей комнаты.

Он худел. Все вещи, которые он носил, казались мешковатыми. Если бы не подтяжки, брюки свалились бы у него на щиколотки. И выглядело бы это так, будто он стоит в луже.

Однажды Пьеро три минуты пытался надеть куртку, которая всячески этому противилась. Как только он натягивал один рукав, рука выскальзывала из другого. Словно он внезапно стал разбираться в математике и геометрии простых действий и, как только это произошло, перестал принимать их как данность. Но ему это представлялось восхитительным. Надеть куртку было так же непросто, как сложить из бумаги фигурку лебедя.

Как-то ночью, когда он по пожарной лестнице поднялся к своему окну, оказалось, что оно привинчено к раме болтами.

Зависимость от героина терзала Пьеро. Крылья оплетали его как смирительная рубашка. Он продолжал тратить деньги на наркотик и навсегда распрощался со своим номером в гостинице «Купидон». И месяца не прошло после ухода из дома Ирвинга, как Пьеро ночевал в парке на куске картона.

С деревьев на него падали листья. Глаза его были закрыты, но земля вокруг Пьеро дыбилась. Из земли поднимались корни деревьев, тянулись вверх, точно огромные руки борцов, и удавами обвивали его конечности. Всякие жуки и другие насекомые заползали ему в нос и уши. Они пожирали его мозг. И череп становился голым, как скорлупа пасхального яйца, из которого дети уже выдули все содержимое.

Если бы, проходя мимо, кто-то на него наступил, его скорлупа раскололась бы на мелкие кусочки.

Он научился колоться сам и теперь мог больше получать за свои деньги. Героин, наверное, убил бы его лет через пять. Осознание этого со всего снимало напряжение. Какое все имеет значение, если старость тебе не грозит? Он мог бы прожить остаток своей жизни как ребенок. Какое счастье!

Главная работа ребенка – быть счастливым. Если Пьеро был счастлив, значит, он делал свою работу. Он с закрытыми глазами зашел в трамвай, улыбаясь так широко, как только позволяло анатомическое строение его физиономии.

Он шел по проходу между сидений. В руке у него был цветок. Он давал его понюхать каждому пассажиру. Все они от него отворачивались, как будто он собирался брызнуть им в лицо водой.

Однажды, когда Пьеро был под кайфом, он забрел на детскую площадку. Он совершенно ни в чем не чувствовал превосходства над игравшими там детьми. Он был одной с ними крови! Дети выглядели такими голодными, что их глаза выпирали как непомерно большие камни на серебряных колечках.

Дети всегда обращали на Пьеро особое внимание. Они сразу видели, что он очень забавный, что с ним всегда что-нибудь приключалось, что он прекрасно умеет изображать шута горохового и скоморошничать, что он совсем не такой, как другие взрослые.