Чтение онлайн

Девушка лишь надеялась, что камеру так и не обнаружили, хотя кто-то из работников отеля мог заметить ее за фотографированием и сдать гестапо.

Сможет ли она вытерпеть пытки? От этого зависела безопасность слишком многих людей: Джека, четы Озелло и всех тех, кто слушал в «Ритце» радиопередачи Би-би-си или позволял себе шутки над немцами.

Дверь с треском распахнулась, вырвав ее из мрачных размышлений. Вошел тюремный охранник, неся в руках тюремную одежду и пару деревянных сабо. Она переоделась под его бдительным взглядом, отвернувшись к стене, и солдат забрал у нее одежду. После этого Оливию снова накрыла тишина, прерываемая только тихим далеким плачем. Наступил поздний вечер, она дрожала от холода, голода и нервного напряжения, как вдруг дверь снова открылась. Два охранника вывели девушку в длинный коридор. Одна из выходивших в него дверей была распахнута, и Оливия увидела, как пожилой уборщик вытирает большую лужу крови на полу камеры. Она тут же отвела взгляд от ужасного зрелища.

Ее привели в кабинет, где за столом сидел офицер гестапо. Рядом стоял охранник с резиновой дубинкой в руках, оценивающе поглядывая на Оливию, точно мясник на тушу перед разделкой.

Толстый и лысый офицер носил круглые очки на манер своего шефа Гиммлера, чей портрет украшал стену у него за спиной. Жирные щеки гестаповца лоснились, будто он только что плотно поужинал, да и манера его обращения казалась тоже какой-то сальной. Он весь сиял притворной любезностью.

— Оливия Олсен, вы американка? — спросил он.

— Я знаю английский, — ответила девушка. — Но я шведка.

— Да, в самом деле, у меня же здесь лежит ваш паспорт. — Он пролистал страницы документа. — Выданный очень кстати всего год назад. Как вы это объясните?

— Мой старый паспорт истек, — заявила Оливия, следуя инструкции Рауля Нордлинга. — Поэтому новый пришлось получать здесь, в Париже. А старый у меня забрали в консульстве.

— Ах вот как. Это все объясняет, не правда ли?

— Это и есть правда.

— Так вы не американка?

— Нет!

Гестаповец просиял:

— Не надо бояться. Мы, немцы, не воюем с невинными женщинами. Вы можете спокойно признаться в своей национальности, не боясь последствий.

— Я шведка. И уже говорила вам об этом.

Он сцепил пухлые пальцы и подался вперед.

— В подвале этого здания находится одна очень известная дама. Ее зовут мадам Гильотина. Она так красива, что многие при встрече с ней теряют голову. Если продолжите лгать, рискуете потерять и свою.

— Вы же говорили, что не воюете с женщинами.

— С невиновными женщинами. Но вы к ним не относитесь, ведь так, Оливия Олсен? Вы шпионка, не так ли?

— Я не шпионка!

Гестаповец принялся перебирать лежащие у него на столе бумаги.

— Два старших офицера люфтваффе, расквартированных в «Ритце», написали рапорты о том, что застали вас роющейся в секретных документах у них в номерах.

— Чушь, — уверенно заявила Оливия. Она сама удивилась неколебимости в своем голосе.

Гестаповец, казалось, был озадачен ее спокойствием. Он моргнул, а она продолжила:

— Я экономка, и моя работа заключается в том, чтобы следить за порядком в номерах. В мои обязанности входит и уборка за гостями. Если старшие офицеры люфтваффе позволяют себе разбрасывать секретные документы, оставляя их на виду, пусть они и отвечают на ваши вопросы вместо меня!

— Вы отвергаете обвинения?

— Разумеется, отвергаю. — Девушка решила разыграть козырную карту: — Я убираю номер самого герра рейхсмаршала Геринга. Видите, каким доверием я пользуюсь?

— Вот именно. Мы знаем о ваших отношениях с Герингом. Он называет вас своей маленькой шведкой, не так ли?

— Он ко мне очень добр.

— Да. Но рейхсмаршала не назовешь образцом осторожности и соблюдения секретности.

— Непременно передам ему ваше мнение.

Офицер расплылся в елейной улыбке:

— К сожалению, Геринга здесь нет и спросить его мы не можем. В настоящий момент он находится в рейхе.

— Он скоро вернется, и тогда я ему расскажу.

Гестаповец пристально изучал девушку масляно поблескивающими глазками за круглыми линзами очков.

— Вы слишком дерзко отвечаете. Возможно, вы не понимаете принципов закона военного времени. Я могу приговорить вас к смерти, руководствуясь одним подозрением в вашей виновности.

Девушка постаралась скрыть, в какой ужас привели ее эти слова.

— Почему вы мне все время угрожаете? Я не сделала ничего дурного. Пригласите сюда шведского консула.

— Чего вы надеетесь добиться?

— Швеция соблюдает нейтралитет. Вы не можете держать меня здесь без оснований.

— Я могу держать вас здесь по любой причине и сколько захочу. — Он помахал рукой. — Вас отведут обратно в камеру, пока мы соберем доказательства обвинения.

— Какие доказательства?

Но ее уже вытолкнули из кабинета в темный коридор, ведущий к камерам. Больше в тот день Оливия никого не видела. Хоть она и храбрилась в кабинете у дознавателя, но в одиночной камере почувствовала настоящий страх. Даже кирпичи, из которых была сложена тюрьма, казалось, источали угрозу. Здесь она была никем и ничем, всего лишь одной из сотен запертых в камерах заключенных, ожидающих приговора. Никогда еще Оливия не чувствовала себя такой беспомощной и одинокой.

Рано утром следующего дня ее покормили. К тому времени по ней уже ползали обитатели тюремного матраса, которым ей пришлось воспользоваться, потому что спать на холодных каменных плитах было просто невозможно. К тому же насекомые быстро освоились в ее грязной тюремной одежде.

На завтрак подали водянистую вонючую кашу в мятой жестяной миске, но Оливия так проголодалась, что вылизала посудину дочиста. Прошло еще два или три часа, и ее снова вызвали на допрос. На этот раз на узницу надели тяжелые наручники, соединенные длинной цепью. Как ни странно, это приспособление больше сковало ее дух, чем тело.

Толстый офицер гестапо, которого, как она потом узнала, звали капитан Келлерман, по-прежнему сидел за столом. Охранник с резиновой дубинкой снова топтался рядом.

— Надеюсь, отведенное вам жилье было удобным? — поприветствовал ее Келлерман деланой улыбкой. — Жалоб нет?

Но Оливия не позволила спровоцировать себя.

— Никаких жалоб, — сухо ответила она.

— Прекрасно. — Гестаповец продолжал улыбаться. — В таком случае перейдем к делу. Вам вменяется в вину прослушивание пропагандистских радиопередач вражеских станций. Что вы на это скажете?

Девушка принялась лихорадочно размышлять. Нацисты панически боялись Би-би-си, которая транслировала новости, описывая события со своей точки зрения, и прослушивание британских передач считалось преступлением, за которое сурово наказывали. Тем не менее лишь единицы не слушали радио хотя бы время от времени. Дознаватель сформулировал обвинение обтекаемо, а значит, просто проверял почву, надеясь заставить признаться без предъявления серьезных доказательств.

— Кто бы вам об этом ни сказал, вас ввели в заблуждение, — объявила Оливия. — Иностранные радиостанции меня не интересуют.