Чтение онлайн

Сибил печально качает головой.

— Собственная безопасность ни в коей мере не волнует отца. Он живет только ради работы, — скорбно констатирует она. — Кажется, он усыпил все остальные области сознания, чтобы они не отрывали его от насущных дел. Однако если вы считаете это необходимым, я попытаюсь заставить папу принять меры предосторожности.

По звучанию ее голоса Камиль понимает, что отец Сибил живет в собственном мире, куда не впускает близких. Он вспоминает разговор с Берни о восточной и западной цивилизациях. Берни полагает, что западные люди считают себя индивидуумами, каждый из которых обладает определенными правами и обязанностями и является хозяином своей судьбы. Такой человек способен делиться своими знаниями и опытом с другими людьми или проявлять эгоизм, считая себя уникальным созданием. На Востоке же люди осознают себя прежде всего членами семьи, клана или общины. Собственные желания не имеют никакого значения, на первом месте стоит вопрос выживания коллектива. Эгоизму здесь нет места, ибо нет личностей — только отцы и сыновья, матери и дочери, мужья и жены. В сравнениях Берни, кажется, присутствует здравое зерно, по крайней мере если рассматривать предмет в обобщенном виде, хотя Камиль мог бы привести множество исключений из правил, включая самого себя. Тем не менее нельзя отрицать, что в османском обществе существует широко распространенная вера в кисмет и сглаз, приносящий несчастье. Да и семейные чувства очень сильны.

И все же, вспоминая однокурсников по Кембриджу, молодых англичан, оторванных от дома, он думает, что они вели себя точно так же, как его одноклассники в Галатасарае. Человек, безусловно, любит своих родителей. Однако, порывая с родным домом, он реализует личные амбиции и порой борется с превратностями судьбы. Англичане говорят: «Мальчишки есть мальчишки». Но почему бы тогда не сказать: «Отцы есть отцы», независимо от того, к какому обществу они принадлежат? Вот Сибил, представительница индивидуалистического Запада, заботится о своем отце, как настоящая османская любящая дочь.

— Жужжите ему на ухо о том, что он подвержен риску.

Сибил смеется:

— Стоит ли докучать, словно осенняя надоедливая муха?

— Конечно же, нет. Очень неаппетитный образ, — со смехом говорит Камиль. — Никак не могу привыкнуть к английским выражениям. Думаю, чтобы правильно понимать их, надо родиться англичанином.

— То же самое можно сказать и о турецких поговорках. У вас они на все случаи жизни. Но даже если кто-то объясняет их, я не совсем понимаю смысл.

— Восточная загадочность. Именно поэтому мы так долго сохраняли независимость. Никто не понимал, о чем мы говорим, и поэтому не смог завоевать нас!

Лучи солнца, проникающие сквозь стеклянные двери, становятся все жарче. Сибил встает, чтобы задернуть кружевные шторы. Потом вновь садится на тахту, опускает глаза и поправляет складки на платье. В комнате наступает тишина.

Вдруг Сибил оживляется, поднимает вверх подбородок и говорит:

— О, я же обещала вам чай.

— Это было бы чудесно. Благодарю вас.

Она вскакивает с места и бежит к колокольчику на бархатной веревке, висящему у двери. Проходит мимо судьи, и юбка касается его ног. Они вместе ждут служанку с чаем. Разговор как-то не клеится. Воздух слишком разряжен, и атмосфера не способствует непринужденной беседе. Звон фарфоровых чашек, журчание наливаемого чая и легкий стук ложек о посуду заменяют слова.

Сибил ставит свою чашку и блюдце на маленький столик. Внезапно они кажутся слишком хрупкими в ее руке. Девушку очень волнуют результаты ее расследования, и она с опасением ждет реакции Камиля.

— Я встречалась с Зухрой-ханум, женщиной, помолвленной с принцем Зийей. Она вспомнила Ханну.

— Ясно. — Он явно удивлен. — Где вы нашли ее?

— Она прибыла в Стамбул. Ее отец умирает. Зухра приехала попрощаться с ним.

Сибил рассказывает Камилю о смерти двух дочерей Зухры, ее нападках на свекровь и о молодой куме.

— Какое варварство! И она говорила все это в присутствии других женщин? Там было много гостей?

— Нет. Небольшой круг избранных дам собрался в приватной комнате.

— Как вам удалось попасть туда? — спрашивает судья, улыбаясь и качая головой. — Мне казалось, вы с ними не знакомы.

— Там присутствовали Асма-султан с дочерью. Они и пригласили меня с собой.

— Что же вы узнали о Ханне?

— Зухра и ее сестра Лейла помнят Ханну по визитам в дом Асмы-султан, где девушка служила гувернанткой. Полагаю, они навещали свою близкую подругу Перихан. Удивительно, принимая во внимание то обстоятельство, что Зухра была помолвлена с возлюбленным Перихан. Возможно, у нее более щедрая душа, чем кажется.

Камиль улыбается, слыша простодушные оценки Сибил. Он неплохо осведомлен о суровой природе дворцовых интриг, когда женщины становятся такими же мстительными и беспощадными, как мужчины.

Сибил по памяти передает услышанный разговор: сообщает о мнении Зухры о том, что тайная полиция несет ответственность за смерть принца Зийи; рассказывает об открытии Арифа-аги, выяснившего, что Ханна встречалась с кем-то раз в неделю.

Вдруг, прервав повествование, дочь посла умолкает и берет чашку чая.

— Экипаж? — подсказывает ей судья.

Она ставит чашку на стол и сжимает ее рукой.

— Да. Евнух сказал Арифу-аге, что у кучера светлые, как у европейцев, волосы, но по-арабски кудрявые. Все считают, что по описанию он похож на курда.

У Камиля нет слов. Ферат-бей утверждал, что ничего не знает о кучере. Возможно, евнух не сказал бывшему начальнику полиции всю правду. В этой цепи слишком много звеньев, раздраженно думает судья, и нет уверенности, что они как-то соединяются.

Сибил окидывает его настороженным взглядом и хмурится.

— Выяснили, куда ездил экипаж? — бесцеремонно спрашивает он.

— Нет. — Сибил добавляет в недоумении: — Асма-султан говорила, что евнух сообщил в полицию.

— Значит, начальник полиции был со мной недостаточно откровенен, — признает паша. — Что еще вам удалось узнать?

— Дамы помнят, что Ханна носила серебряный кулон. В отношении Мэри они ничего сказать не могут. Я сказала, что он сделан во дворце и внутри находится печать султана. По их мнению, кулон был подарен Ханне. Возможно, тем человеком, которого она посещала каждую неделю. Ее любовником. Не исключено также, что она получила его от кого-то во дворце.

— Вы все им рассказали? — Камиль неожиданно напрягается.

— Я сообщила некоторые сведения в ходе разговора, — увиливает Сибил от прямого ответа. — Вы сердитесь?

— Я не сержусь, Сибил-ханум. Я просто крайне обеспокоен. — Чтобы немного прийти в себя, он берет чашку. Чай уже остыл, однако он все равно пьет его. В комнате просто нечем дышать. — Вам не следует никому говорить об этом, понимаете? Об обвинениях Зухры в адрес дворца, об ожерелье, о том, что находится внутри кулона.

Судья думает об Элиа-усте, найденном мертвым в птичнике. Он допросил помощника, и тот сообщил ему, что уста умер от сердечного приступа. Однако никто в его семье не слышал, чтобы у мастера было слабое сердце. Камиль уверен — смерть усты предупреждение тем, кто ищет дверь, которую можно открыть с помощью кулона.

Сибил застигнута врасплох и несколько обижена его суровым тоном.

— Но почему нет? В конце концов, именно я узнала об экипаже. Я кое-что поведала дамам, дабы направить разговор в нужное русло. Это все равно что положить немного песка в раковину моллюска. Он раздражается и обволакивает песок. А со временем мы получаем чудесный жемчуг.

Сибил гордится своим умением добывать информацию, а также приведенной метафорой. Она не понимает, почему судья вместо того, чтобы благодарить ее, сердится и нервничает.