Чтение онлайн

— Вы так считаете?

— Я в этом уверена.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то, что заставило меня отступить на шаг. Не от страха — от того, что я чувствовала слишком много. Слишком ярко, слишком остро, слишком непрофессионально.

— Я проверю ваше давление, — сказала я, доставая тонометр. — Присядьте ровно.

Он послушно вытянул руку, я надела манжету. Мои пальцы коснулись его предплечья — теплого, с легкой пульсацией под кожей. Я нажала на грушу, воздух наполнил манжету, стрелка поползла вверх. Я смотрела на циферблат, но чувствовала его взгляд на своем лице.

— Не смотрите на меня, — сказала я, не поднимая глаз.

— Почему?

— Потому что это мешает измерять давление.

— Давлению все равно, смотрю я или нет.

— Мне не все равно.

Слова вырвались раньше, чем я успела их остановить. Повисла тишина. Я слышала, как кровь пульсирует в манжете, как тикают часы на стене, как он дышит — ровно, спокойно, хотя я знала, что его сердце должно биться чаще от того напряжения, которое возникло между нами.

Я отпустила клапан, воздух вышел со свистом. Стрелка показала 125 на 80.

— Давление в норме, — сказала я, снимая манжету. — Пульс…

Я взяла его запястье, приложила пальцы. Пульс был ровным, но частым — 82 удара в минуту. Для него, на фоне бета-блокаторов, это было много.

— Вы волнуетесь, — сказала я.

— Да, — ответил он просто.

— О чем?

— О том же, о чем и вы.

Я подняла голову и встретилась с его взглядом. Серые глаза смотрели спокойно, без вызова, без игры. В них была правда — та самая, которую я боялась увидеть. Которая жила где-то в глубине меня, но которую я не позволяла себе осознать.

— Михаил Владимирович, — начала я, и голос мой дрогнул. Я замолчала, взяла себя в руки. — Я ваш лечащий врач. Наши отношения должны оставаться в профессиональных рамках.

— Я знаю, — сказал он.

— Тогда вы должны понимать, что…

— Я все понимаю, Наталья Сергеевна, — перебил он мягко. — Я не прошу вас нарушать правила. Я просто рисую. Это не запрещено.

— Рисовать — не запрещено, — согласилась я. — Но…

— Но что?

Я не знала, что сказать. Слова застряли в горле. Я хотела сказать: «Но вы не должны смотреть на меня так, как смотрите. Не должны рисовать мои руки и мой профиль. Не должны говорить, что я похожа на ромашку. Не должны быть здесь, в моей больнице, в моем отделении, в моей жизни». Но я не могла этого сказать, потому что это была неправда. Потому что, если быть честной с собой, я не хотела, чтобы он переставал. Не хотела, чтобы он уезжал. Не хотела, чтобы эти дни заканчивались.

— Ничего, — сказала я. — Отдыхайте. Через час придет медсестра с уколом.

Я вышла из палаты, закрыла за собой дверь и прислонилась спиной к стене. Сердце колотилось так, как не колотилось уже много лет — не от страха за пациента, не от напряжения сложной операции, а от чего-то другого. От того, чему я не давала имени.

— Наталья Сергеевна, вам плохо? — услышала я голос Насти.

Я открыла глаза. Медсестра стояла передо мной с подносом в руках, на котором стояли шприцы и ампулы.

— Все в порядке, Настя, — сказала я, выпрямляясь. — Идите, у вас работа.

Я пошла в ординаторскую, села за стол и уставилась на ромашки. Они стояли в кружке, чуть поникшие, но все еще живые. Я смотрела на них и думала о том, что происходит. О том, что я, Наталья Сергеевна, заведующая кардиологическим отделением, женщина, которая всю жизнь строила стены между собой и своими чувствами, сейчас сидит и смотрит на цветы, подаренные пациентом, и не может думать ни о чем другом.

Это было неправильно. Это было неэтично. Это было опасно — для него, для меня, для моей карьеры. Если кто-то узнает, если кто-то заметит, если кто-то заподозрит… Я даже думать не хотела о последствиях. Врач и пациент — это священная граница, которую нельзя пересекать. Я знала это с первого курса. Я знала это лучше, чем строение миокарда и механизмы сердечной недостаточности.

Но знание не спасало от чувств.

Я закрыла глаза и попыталась взять себя в руки. Я — профессионал. Я — врач. Я — Наталья Сергеевна, а не Натали, не та девушка с ромашкового поля, которая когда-то верила в любовь. Я забыла эту девушку много лет назад. Я похоронила ее под кипами карт, под стопками рецептов, под бесконечными дежурствами и бессонными ночами. Я не имею права ее воскрешать. Не сейчас. Не здесь. Не с ним.

Я открыла глаза, взяла первую попавшуюся карту и начала читать. Слова расплывались, строчки прыгали. Я не видела диагнозов, назначений, анализов. Я видела только его лицо. Его руки, держащие карандаш. Его рисунки, на которых мои пальцы ложатся на бумагу, а профиль освещен окном.

Я отложила карту и взяла другую. Бесполезно.

В дверь постучали. Я вздрогнула.

— Да, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Вошел Семен Борисович. Мой бывший заведующий, теперь — просто коллега, наставник, человек, который научил меня всему, что я знаю о кардиологии. Он был в своем обычном сером костюме, с папкой под мышкой, и смотрел на меня поверх очков.

— Наталья Сергеевна, у вас есть минута?

— Конечно, Семен Борисович, — я встала. — Что-то случилось?

— Ничего особенного, — он вошел, прикрыл за собой дверь и сел напротив. — Я хотел поговорить о пациенте из пятой палаты. Воронцов.

У меня перехватило дыхание. Я надеялась, что он не заметил.

— Что с ним? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал профессионально.

— Состояние хорошее, анализы в норме. Я смотрел его карту. Вы провели отличную работу, Наталья Сергеевна. Он быстро идет на поправку.

— Спасибо, — сказала я.

— Но я заметил одну вещь, — Семен Борисович снял очки, протер их платком. Это был его жест — когда он собирался сказать что-то важное. — Вы уделяете ему много времени. Больше, чем другим пациентам.

Я молчала. Сердце колотилось где-то в горле.

— Я не говорю, что это плохо, — продолжил он. — Пациент сложный, психологически тяжелый. Ему нужна поддержка. Но я хочу, чтобы вы помнили о границах.

— Я помню, Семен Борисович, — сказала я. — Врачебная этика — это…

— Я знаю, что вы знаете, Наталья Сергеевна, — перебил он мягко. — Я не читаю вам нотаций. Я просто напоминаю. Вы — лучший кардиолог в этом городе, я в этом уверен. Но вы — еще и женщина. И иногда женщина берет верх над врачом. Это нормально. Но опасно. Для вас обоих.

Я опустила глаза. На столе стояли ромашки. Семен Борисович проследил за моим взглядом.

— Хорошие цветы, — сказал он. — Ромашки. От кого?

— От пациента, — ответила я. — В подарок к празднику.

— Щедрый жест, — заметил он. — Но не более того. Вы же понимаете?

— Понимаю, — сказала я.

— Хорошо, — он встал. — Я не буду больше вас отвлекать. У вас много работы.

Он вышел, а я осталась сидеть, глядя на закрытую дверь. Слова Семена Борисовича звучали в голове как диагноз, который я не хотела себе ставить: «женщина берет верх над врачом». Он был прав. Я знала, что он прав. Но знание не помогало.