Чтение онлайн

На рисунке была я.

Я сидела на подоконнике — том самом, в ординаторской, у которого я часто стояла, глядя в окно. На мне было не больничный халат, а легкое светлое платье, волосы распущены, и они струились по плечам, как в детстве, когда мама не заставляла меня собирать их в хвост. Я сидела босая, и в руках у меня, из ладоней, вырастали ветки. Цветущие. С белыми цветами, похожими на ромашки. Они тянулись вверх, в стороны, оплетали окно, и за окном был не серый больничный двор, а поле. Бесконечное поле, залитое солнцем.

Я смотрела на рисунок и не могла оторваться. Он изобразил меня не такой, какой я была, а такой, какой он меня видел. Светлой, живой, цветущей. Женщиной, из рук которой растет весна.

Я перевернула рисунок. На обороте был написан номер телефона — аккуратно, каллиграфическим почерком, каким пишут архитекторы, когда делают пометки на чертежах. И под ним — несколько строк:

«Спасибо, что вернули меня к жизни. Буквально. Я жду у больничного крыльца ровно в семь».

Я стояла с рисунком в руках и чувствовала, как мир уходит из-под ног. В семь. Он ждет в семь. У больничного крыльца.

Я посмотрела на часы. Было половина девятого утра.

До семи вечера — десять с половиной часов.

Я положила рисунок в карман халата, прижала рукой к груди. Он был теплым, как будто живым. Как будто в нем пульсировало что-то, что он вложил в эти линии и краски.

Я пошла в ординаторскую. Села за стол, достала рисунок, положила перед собой. Смотрела на него и не могла наглядеться. Я — цветущая ветка. Я — весна. Я — та, из чьих рук растет жизнь. Он видел меня такой. Он, который знал меня всего две недели. Он, который смотрел на меня из окна своей палаты, когда я стояла у этого подоконника и думала, что никто меня не видит.

А он видел. Он всегда видел.

В ординаторскую зашла Настя.

— Наталья Сергеевна, пациент из пятой палаты выписался. Я уже убрала постель.

— Хорошо, Настя, — сказала я, не поднимая головы.

— Что это у вас? — спросила она, заметив рисунок. — Красиво.

— Это… — я запнулась. — Подарок. От пациента.

— Ой, — Настя подошла поближе, заглянула. — Это же вы! Как похоже! И цветы такие красивые… Это он нарисовал? Тот архитектор?

— Да, — сказала я.

— Наталья Сергеевна, — Настя помялась, — можно, я скажу? Я не хочу лезть не в свое дело, но… он в вас влюблен. Это же видно. И вы… — она замолчала, поняв, что сказала лишнее.

— И я? — спросила я, подняв голову.

— И вы, кажется, тоже, — выпалила Настя и тут же закрыла рот рукой. — Извините, я не должна была…

— Ничего, Настя, — сказала я. — Идите, у вас работа.

Она вышла, а я осталась сидеть, глядя на рисунок. «И вы, кажется, тоже». Даже медсестра это видит. Все видят. А я пытаюсь притворяться, что ничего не происходит. Что он — просто пациент. Что ромашки — просто цветы. Что рисунок — просто благодарность.

Но это не так. И я это знала.

Я взяла телефон. Посмотрела на экран. Можно было позвонить маме, сказать ей, что происходит, попросить совета. Но мама сказала бы: «Будь осторожна, дочка. Ты врач, а он пациент. Это нехорошо может закончиться». И она была бы права. С профессиональной точки зрения — права. С этической — права. Со всех сторон права.

Но чувства не спрашивают, что правильно.

Я отложила телефон. Взяла рисунок, положила в ящик стола, под стопку карт. Спрятала. Чтобы не видеть. Чтобы не думать. Чтобы работать.

Я работала весь день. Как никогда много. Проверила всех пациентов, скорректировала назначения, провела консилиум по тяжелому больному из реанимации, заполнила отчеты, которые откладывала неделю. Я работала, чтобы не думать. Не думать о том, что он ждет. Не думать о том, что через шесть часов, через пять, через четыре, я должна буду принять решение. Идти или не идти.

В два часа дня я зашла в столовую. Взяла чай и бутерброд, села за столик у окна. Есть не хотелось. Я смотрела на серое небо, на мокрый асфальт, на людей, которые шли по своим делам, и думала.

Что я делаю? Кто я? Врач, который нарушает этику? Женщина, которая позволяет себе чувствовать? Или просто человек, который устал быть одной?

Я вспомнила свою жизнь до него. Работа, дом, работа. Иногда — звонки маме. Иногда — встречи с подругами, которые становились все реже, потому что им было неинтересно с женщиной, которая говорит только о давлении и пульсе. Я была хорошим врачом. Я была плохой женщиной. Я забыла, каково это — ждать. Надеяться. Мечтать.

А теперь я ждала. Каждую секунду смотрела на часы и считала, сколько осталось. Пять часов. Четыре. Три.

Я не знала, пойду ли. Я не знала, что скажу, если пойду. Я не знала, что будет после. Но я знала одно: он ждет. Он стоит у больничного крыльца, смотрит на часы и ждет. А я сижу здесь, боюсь, сомневаюсь, прячу рисунок в ящик стола, потому что не знаю, что правильно.

В четыре часа я пошла в ординаторскую. Достала рисунок, положила перед собой. Смотрела на него долго, как в первый раз. На мои распущенные волосы, на босые ноги, на цветущие ветки, которые растут из моих рук. Он видел меня такой. Не врачом в халате, не заведующей отделением, не Натальей Сергеевной. А просто женщиной. Женщиной, которая может быть счастливой.

Я взяла ручку, перевернула рисунок, посмотрела на номер телефона. Семь вечера. Больничное крыльцо.

Я не знала, пойду ли. Но я знала, что должна.

В пять часов я закончила работу. Сдала смену дежурному врачу, разобрала бумаги. В шесть я переоделась в раздевалке. Сняла халат, надела пальто, поправила волосы. В зеркале отражалась женщина с бледным лицом и горящими глазами. Я не накрасилась — не умела, не привыкла. Но я расчесала волосы и не стала собирать их в хвост. Пусть будут распущены. Как на рисунке.

В кармане пальто лежал рисунок. Я взяла его с собой. Не знала зачем. Просто чувствовала, что он должен быть со мной.

В шесть тридцать я вышла из отделения. Прошла по коридору, мимо поста медсестер. Настя сидела за столом, заполняла журналы. Увидела меня и улыбнулась.

— Наталья Сергеевна, вы сегодня красивая, — сказала она. — Волосы распустили. Я вас такой никогда не видела.

— Спасибо, Настя, — сказала я. — До завтра.

— До завтра, — ответила она. И добавила тихо: — Удачи вам.