Чтение онлайн

Резко отвернувшись от стены, к которой стоял лицом, Толян от неожиданности шагнул назад. И упёрся спиной в бетонную преграду. Холод пробрал до костей, и он, чтобы не чувствовать его, сделал маленький шажок вперёд. Из глубокого мрака выступил длинный конвейер и у него тоже не было ни начала, ни конца. Он был бесконечным, как и всё здесь. Как облака, как темнота, как пустота и вот эта стена, которая находилась у него за спиной. И этот холод, который пробирал до костей.

Широкая лента конвейера двигалась самостоятельно, без всяких подпорок, просто зависнув в темноте. С обоих сторон возле неё сидели люди. Толян внимательно всмотрелся в то, что они делали. Со стороны могло показаться, что это очередная бессмыслица. Как и та, которой занимался он: собирал в тележку облака, потом выгружал их в другом месте, возвращался и снова собирал. Здесь же люди склеивали из тонкой бумаги домики. У кого-то получалось красиво, у кого-то нет. У кого-то дом выходил совсем кривым, у кого-то мятым, а у некоторых и на дом не особо-то походил – абстракция, да и только. Склеивали люди дома быстро, несколько секунд и аппликация готова. Толян успевал моргнуть несколько раз, прежде чем из простых бумажных квадратиков, что лежали на конвейере при помощи простого канцелярского клея-карандаша – не такого, как был у Ангела – создавалась поделка.

Только удивляло Толяна не то, насколько быстро человек создавал дом, а то, что потом, после того, как он заканчивал, брал молоток, что лежал рядом с ним и, размахиваясь, ударял по дому, сминая бумагу и разрушая то, что только что создал. Затем собирал разрушенный домик в ладони, ещё раз сминали его и выбрасывал в рядом стоявшую урну, где лежали другие смятые бумажные комки. Именно звук удара металлического бойка о конвейер заставил Толяна обернуться.

Некоторое время он хмурился, пытаясь понять, для чего и зачем? Они склеивали бумажные квадратики в дома, затем разрушали их и выбрасывали в урну… Сначала создавали, потом разрушали и после, как итог, выбрасывали. В голове что-то щёлкнуло. Тут и гадать не надо было, чтобы понять, однако осознания того, для чего они это делают пришло лишь позже, и то, сложилось такое ощущение, будто Толяну кто-то подсказал. Кто-то невидимый. Подсказал, но в тот же момент чувствовалась эта подсказка, как нечто ненавязчивое: подул ветерок, и Толян, раз, и разгадал ребус, который в принципе его не особо напрягал. Ответ ему был не нужен.

Толян приметил ещё один факт: мужчины и женщины сидели поочерёдно. Сидели на деревянных стульях. У кого-то стулья были ещё в хорошем состоянии, у кого-то в полуразрушенном, у некоторых от стула оставались лишь щепки. У некоторых вместо четырёх были три ножки, у других вообще одна. Каждый раз, когда мужчина или женщина, ударяя по домику, выбрасывали его, ножки стульев, спинка и сидение крошились, подгнивали, просыпались в пустоту и в темноту, иногда оставаясь под тем, что некогда было стульями, будто окончательный итог того, что в течении всей жизни, создав что-то, пусть и уродливое, люди в конце концов сами же уничтожали. Уничтожали уют и тепло, уничтожали семейное счастье. Не дрогнувшей рукой, выбрасывая это счастье на помойку. Понимали ли эти люди, что сделали не так, почему заслужили такое наказание? Ведь многие считают, что правы в той или иной степени, многие уверены, что они сохраняют, а не разрушают.

Они сидели тут дольше, чем Толян собирал бы облака. Их срок – сто семьдесят семь лет. Ничтожная для этого мира цифра, если сравнивать с тысячью лет в аду. Но Толяну она показалась значимой. Важной. Впрочем, в этом месте, где не было ничего, кроме темноты и серой стены, что тоже что-то означала, – что именно Толян не мог понять, а кто-то невидимый не спешил ему кидать новые подсказки – важным считалось всё. Эти люди должны были осознать, что разрушенное по каким-то причинам семейное счастье было намного ценнее, чем ситуация, которая тогда казалась безвыходной. На деле же этот проступок, в котором виноваты обязательно оба, всего лишь всплеск эгоизма. И зачастую обратно уже ничего не вернуть. Вот и разбегаются или продолжают жить так, дальше, разрушая, сжигая, втаптывая в грязь ценности и чувства, отказываясь от того, что могло бы их спасти, но из-за тщеславия, – когда я лучший и мне должно всё подчиняться – не могут увидеть целостность и доживают жизнь в руинах. Семью создают он и она. Он и она. Вместе. Едино.

Они должны были понять сейчас, но почему же никто не подсказал им тогда, когда они разрушали свой очаг и уют?

Впрочем, Толян мог заблуждаться в своих выводах. Не ему стоять тут и осуждать тех, кто пытался что-то сделать, но не смог. Кому не подсказали, не вывели из лабиринта заблуждений. Которые не услышали подсказок и мудрых слов, упрямо делая ошибки вновь и вновь, потому что считали так правильно… Лично Толян вообще ничего не создал. И не пытался создать. У него семьи не было. Нет, она была, когда-то он был частью семьи, у него, как у многих были мама и папа, он помнил деда. Они были счастливы. Толян не помнил, чтобы мама и папа ругались. Не помнил, чтобы они жили порознь. Ему тогда и сейчас казалось, что их семья была самой лучшей. Самой правильной. Самой крепкой! Но если бы он завёл свою семью, смог бы жить так, как жили они? Смог бы сохранить понятия семьи, когда семь «я», а не «я» без семь?

Да, наказать сейчас легко, плюнул и растирать не надо. Что Ангелу, который сидит на возвышенности и бумаги перебирает, а вместе с тем деньги считает, человеческая судьба? Ничто. Он только подводит итог: «Ты согрешил… ты не правильно жил… о, а тут у тебя есть небольшая кража… а здесь ты разрушил свой очаг…» Впрочем, если так подумать, то это их работа. Их жизнь. Как у людей своя. И вопрос остаётся открытым: а как ангелы живут? Грешат ли? Вот был один такой, которого бог свергнул на дно ада. Кажется Люцифером звали. Но то ведь люди написали в библии, а как было на самом деле?

Да чёрт его знает, как на деле! Не об этом сейчас речь. Речь сейчас о семье. С другой стороны, в чём смысл того, что Толян тут стоит, смотрит на этот конвейер, размышляет, умничает сам с собой. Никакого смысла. Он сюда попал по чистой случайности. Мимо пролетал, вот и заглянул. Или же нет? А, и это не важно. Важно то, какого чёрта он вообще делает?! Было дело, собирал облака. Потом нашёл косу, взмахнул ею и свалил оттуда. Падал в темноте, взмахнул косой снова и оказался тут. Бред.

А если взмахнуть косой ещё раз? Есть ли лимит у взмахов и куда приведёт его новый путь? Зачем об этом думать, зачем вообще о чём-то думать? К чему было уходить оттуда? Спокойно собирал бы облака. Собирал бы и в ус не дул. «Ага собирал, – тут же злобно подумал Толян и отвернулся от конвейера, решив прогуляться вдоль невесёлой стены. – Мало того, что ощущения реальности утратил, так ещё эмоции все притупились и имя своё забыл. Ладно эмоции и ладно реальность, тут вообще всё нереально, я же умер, и вроде как в загробном мире. Но забыть имя… Этого я простить не могу! Однако, куда я иду?»

В любом движении нужна цель. Просто так выйти из дома и пойти куда глаза глядят можно только тогда, когда тебе делать нечего. «Мне нечего делать? Я решил прогуляться?» – тут же вопросил себя Толян. Да. Вот нашёл косу, взмахнул ею и свалил в туман, то есть в темноту. По-английски. Ни с кем не прощаясь. Однако, сарказм сарказмом, да вот только причина всё равно нужна. Отсутствие логики лишает прогулку смысла. А ему надо понять зачем и куда он направляется, в конце-то концов?!

Новый звук заставил Толяна остановиться. Он посмотрел налево. Звук ударов исчез, а вот шаркающий появился. Конвейера уже не было. На его месте проступила из глубокой темноты ещё одна стена. Перед ней на корточках сидела женщин и держала в руке сапог. Из ржавого краника, что торчал старой трубой из стены, лилась струя воды. И женщина подставляла сапог под неё, сдирая щёткой грязь. При этом грязь летела в разные стороны, каплями оседая на её лице, волосах, руках и груди. Но она всё равно чистила сапог, не останавливалась, будто от этого зависела её жизнь.

Толян не уследил, когда рядом с ней появился мужчина. Он так же, как она, сидел перед стеной, и так же, как она, чистил щёткой обувь, только не сапоги, а сланцы. Отмывал их от грязи, и грязь так же летела в стороны, орошая его каплями, на которые тот не обращал внимание. Ему важнее всего было отмыть сланец, который никак не отмывался, и он тёр грубой щетиной сильнее, стирая его до тонкой нитки. И грязь продолжала оставаться: на нитке, на его руках, на его лице, на его груди. А звук разлетался по мрачной пустоте и было в нём что-то гадкое, противное, раздражающее. Хотелось отойти в сторону, чтобы не оказаться заляпанным жижей.

Кто-то невидимый коснулся Толяновых мыслей снова. Глядя на ровный ряд людей, что появлялся из темноты и становился отчётливой картинкой, Толян осознавал, что сидящие поочерёдно вдоль серой уродливой стены и моющие кто сапоги, кто сланцы мужчины и женщины, никто иные, как изменники. Те, кто предав свои отношения и чувства, опустился на дно грязной и распутной жизни, гуляя на стороне, в поисках чего-то того, что им не хватало в личной жизни. То ли острых ощущений, то ли другой ласки или же тепла. А может потому, что им так хотелось и один партнёр для них это скучно. Развеять скуку, принести в дом грязь, разрушить очаг и уют. Однако, имеет ли смысл что-то, что некогда было значимым, а теперь, потерявшее ценность в привычном понимании и обернувшееся в принципиальный эгоизм – когда на первом, втором и третьем месте только ты? Когда «я хочу» и другого быть не может. Муж подвинется, жена тоже. А дети… Дети вырастут. Поймут. Чему научатся, не важно. Дом? Дом можно купить. А строить… Что за чушь. Сейчас никто этим не занимается, оттого и поделка чаще всего походит на абстракцию, подобие дома.

Как-то один из Толяновых коллег рассказывал, что жена ему изменила, потому что якобы он ей изменил. Он пытался уверить товарищей, как и жену, в том, что не ходил на сторону, но на тот момент Толяну было всё равно, кто кому наставил рога. Того коллегу он знал поверхностно, а жену его и вовсе ни разу не видел. Ты можешь убеждать людей в том, чего не делал, однако сможешь ли ты убедить в своей невиновности грёбаного Ангела, у которого в столе, в верхнем ящике лежит папочка с твоей сраной жизнью, где прописан каждый грешок, будь то мелкая кража или же измена? Сможешь ли ты откупиться вот от такого наказания, когда у тебя нет денег…