Чтение онлайн

Землянка встретила его потревоженным шумом. Оказывается, за время его отсутствия во взводе побывал почтальон — пришли долгожданные весточки из дому. Счастливо улыбавшийся, раскрасневшийся Бачунский показывал Махтурову и Шведову вложенную в письмо фотографию. Протянул и Павлу. На карточке была снята девушка лет двадцати пяти с неулыбчивым, но не строгим, а скорее грустящим лицом, в летной форме. На обратной стороне надпись, сделанная химическим карандашом: «Береги себя и для меня».

— Летчица?

— Ага! — с гордостью подтвердил Бачунский. — Аэроклуб окончила, сейчас в женском авиаполку на «У-2» летает. С характером дивчина. Я ведь после суда перестал ей писать, подумал, тюремщик, не стою. Сама, гляди, через ребят материн адрес достала, пишет, что все равно ждать будет.

Бачунский переживал нескрываемую, неподдельную радость. Видимо, хоть и перестал писать любимой, но не верил, что распадется их связь, надеялся. И теперь весь лучился от гордости за свою избранницу, за то, что не обманула она его вымученных ожиданий, оказалась верной ему.

Порадовавшись за товарища, Павел сослался на занятость и поспешил выскользнуть из землянки, чтобы избежать нежелательных расспросов или очередного приглашения Махтурова почитать письмо от жены. Как назло, тот, кого меньше всего в такую минуту видеть бы хотел, под руку подвернулся — Рушечкин. Расплылся навстречу в приторной, противной улыбке:

— Вы, командир взвода, кажется, в штабе были? Случайно не узнали, когда нас на передовую погонят?

Как резануло слух это слово «погонят». Но Павел подавил вспышку неприязни, ответил хоть и грубовато, но сдержанно:

— Гоняют, Рушечкин, скот, а мы люди. Я, например, сам на передовую бегом готов бежать. И другие того же хотят, кто человеком себя считает.

Рушечкин последнее его замечание пропустил мимо ушей. Выждав ради приличия, не скажет ли взводный что еще, вздохнул с притворной озабоченностью:

— По-разному судимость-то снимается, Павел Константинович. Может статься, что в первом же бою пуля между глаз застрянет — тоже судимости как не бывало. Ну-с, так вот. А у меня больная жена и двое детей дома остались. Им не снятая судимость нужна, а я — Рушечкин, живой и невредимый.

— Даже трус? — поддел Павел, думая отпугнуть Рушечкина и оградить себя от последующих его излияний. Но Рушечкин вроде не заметил его язвительной колкости.

— Это все лирика, Павел Константинович! А проза жизни в другом. Ну на что, посуди сам, я или, к примеру, ты мертвый, хоть и герой, своей семье нужен? Может, кусок хлеба лишний им с того света послать сможешь? Не пошлешь! А кусок им нужней, чем мое геройство…

— Как эта твоя философия называется, знаешь? — недобро поинтересовался Павел, крайне удивленный фамильярностью обращения Рушечкина, особо разительной при тех натянутых отношениях, которые между ними существовали. Он ожидал смутить, остеречь собеседника, но Рушечкин и на этот раз выказал заметную стойкость и глухоту к его предостережению.

— К чему это, Колычев? Мы же живые люди! Как ни тасуй понятия, а болит-то у всех одинаково.

— Болит-то у всех одинаково! — приходя в тихое бешенство от того, что Рушечкин хотел уличить его в двуличии, подхватил Павел. — Только совесть свою потеряли не все.

— А за что подыхать? За центнер муки и сотню банок тушенки? Жить я хочу! И не скрываю этого!.. Может быть, не столько для себя, сколько ради детей. Кому они без меня нужны?

— Может, для их спасения руки поднимешь да на ту сторону в бою перебежишь?

— Демагогия, Колычев, не провоцируй! К фрицам не побегу, не беспокойся. Советский я человек. Но подыхать за здорово живешь — не хочу!

— Советский?! — задохнулся от возмущения Павел. — Прилипала ты советская! Советская власть тебе нужна только до тех пор, пока в ней можно устраивать свое хапужное благополучие. И рисковать за нее своей шкурой ты, конечно, не хочешь.

Теперь, когда забрала были подняты, Павлу не хватало выдержки его противника. Горячась и досадуя, что неспособен собой управлять, он весь дрожал от возбуждения. Рушечкин же, напротив, оставался внешне неколебим.

— А кому охота?

Это уж было слишком, но, как ни странно, подействовало на Павла отрезвляюще.

— Однажды я предупреждал тебя, Рушечкин: держись от меня подальше. Предупреждаю в последний раз, иначе будешь отстаивать свою философию в другом месте, — не желая дальше продолжать спор, Павел круто повернулся и зашагал опять в землянку.

А вслед слышалось недоуменное:

— И чего не понравилось? Только и сказал вслух, что другие про себя думают. Сам такой же. Не правда, что ли? А в бой все равно всех погонят. Все там будем.

Ища уединения, Павел ушел в глубь леса и, выбрав укромное местечко, прилег под кустом на пригретую солнцем, приметно парящую землю. Впервые за многие дни у него было так легко и умиротворенно на душе.

Вторые сутки жили штрафники как на отдыхе: ни занятий, ни работ, и питание по полной фронтовой норме. Единственная забота — наколоть и натаскать дров в землянку. С чьей-то легкой руки поналепили из хлебного мякиша шахматные фигурки и шашечные кружочки, расчертили на кусочках фанеры черно-белые поля и, обнаружив внезапный, прямо-таки ребяческий пыл, азартно сражались за самодельными досками или с не меньшей страстью болели, следя за ходом поединков.

Вскоре выявились свои чемпионы и авторитеты. Лучшим шахматистом, несколько неожиданно для Павла, имевшего второй разряд, оказался Костя Баев. Выиграть у него никому не удалось. Уже по дебюту, после десятидвенадцати ходов Костя неизменно получал либо лучшую позицию, либо материальный перевес.

Проиграв ему в первый раз, Павел захотел немедленного реванша, посчитав в запальчивости свою неудачу случайной. Ему, как взводному, сделали исключение, дали попытку отыграться. Но и вторая партия, хоть и отличалась большим напряжением и упорством, закончилась с тем же результатом. Ущемленное самолюбие бунтовало, не хотело мириться с проигрышем. Павел заикнулся было о новой игре, но ему дружно прокричали: «На мусор, взводный! Нечестно!» — и он вынужден был покориться.

— А может, вдвоем попробуем? — великодушно предложил Махтуров, занимая его место за доской.

Но Павел его предложения не принял. Скрывая неловкость, пошутил натянуто:

— Бесполезно. С ним только уголовникам сражаться — у них что ни ход, то мат.

— Это точно, — довольно подтвердил польщенный победитель. — Но и ты, взводный, не очень прибедняйся, кумекаешь недурно. Попотеть с тобой приходится.

Штрафная биография у Баева одна из распространенных: самовольная отлучка. После второго ранения был выписан в запасный полк, а до дома — всего ничего, каких-то две с половиной сотни верст. Ну и махнул, рассчитывая заглянуть на часок и обернуться за сутки. Родня встретила, как водится в деревнях, бабьими причитаниями и самогоном. Загулял, отпустил тормоза. Несколько дней пролетели в хмельной одури, а потом пришло горькое похмелье.