Чтение онлайн

— И скажи ты, какое дело! — недоумевая, кручинился Костя. — Знал ведь, что закатают на всю катушку, а удержу не было. День просрочил, а там уж все равно стало, пока не приехали и не заарестовали…

С учетом молодости и ранений получил штрафной батальон.

«Однако выиграть я у него должен! Только не надо горячиться и спешить!» — думал Павел. Он лежал на спине, закинув руки под голову, и, обозревая мысленно обе проигранные партии, все еще переживал допущенные промахи.

Забывшись, начал было разморенно подремывать, но тут до слуха донесся шум приближающихся шагов. Кто-то невидимый, продираясь напрямик через кустарник, шел прямо на него. «Несет же нелегкая! — с неудовольствием подумал Павел. — Другого места найти не мог!» Он быстро поднялся на ноги и, уклоняясь от встречи, подался в сторону. Но не прилег снова, как намеревался, под солнышком, а, пройдя несколько десятков метров, повернул назад, поддаваясь безотчетному чувству.

Выйдя бесшумно на край полянки, увидел стоявшего к нему спиной немолодого солдата, в котором тотчас признал Петренко. Собрался было его окликнуть, но тут подумал: зачем его сюда принесло, молчуна?

Не подозревая, что за ним наблюдают, Петренко отстегнул ремень, распахнул свободнее шинель и неловко, по-стариковски, опустился на колени. Нашарив что-то в грудном кармане, долго держал перед собой, рассматривал. Потом стал старательно и любовно пристраивать к стволу березки, под которой сидел. Приладив, оперся руками в колени, безвольно поник и замер, как перед иконой, в горестной неудобной позе.

Зайдя крадучись сбоку, Павел рассмотрел, что Петренко беззвучно плакал. Крупные медленные слезы, набухая в ресницах, скатывались по его худым щетинистым щекам, каплями свисали с подбородка. Он не чувствовал и не утирал их. Будто застигнутый приступом внезапной нестерпимой боли, конвульсивно сглатывал и коротко, просипленно стонал.

Перед ним — Павел теперь находился в нескольких шагах и отчетливо видел это — прилаженная к стволу стояла слегка выцветшая, видимо снятая со стены, старая семейная фотография, на которой были сняты сам Петренко, в надетой по случаю расшитой, праздничной рубахе, его жена, простоволосая и тонколикая молодайка, и трое детей — двое мальчиков и девочка. Давясь подступившими рыданиями, Петренко скорбно и безысходно раскачивался над ней, как над покойником, и оседал все ниже и ниже, пока наконец не повалился лицом вниз и не взвыл по-бабьи в голос, жутко и безумно.

— За что же так-то, господи?! Тося, родная! Слышишь ли?.. Что же я наделал-то, изверг! Нет мне прощенья… нет! Тося, как жить-то теперь? А?! Не простят ведь меня дети-то, а, Тося? Нужен им такой отец!.. В детдом их теперь отвезли… Отнял у них мать, отнял!.. Не могу! Ирод проклятый!.. Не хочу!! Не хочу больше!

Тося! Может, и мне к тебе лучше? Что же ты, Тося, не могла потерпеть? Ведь не убитый я еще был… У-уу! Ну что же ты молчишь, ответь хоть слово! Прости, слышишь! Прости ты меня заради господа! Больно-то ведь как было! Не помнил, что творил!.. Тося-а! Прими, слышишь, прими! Сам я себя порешу! Сам!..

Вскочив, Петренко подхватил валявшийся на земле ремень и, перекинув его через сук, стал неслушающимися, неверными пальцами закреплять петлю.

— Петренко, не сметь!

Набежав сбоку, Павел с разгона ткнул его руками в плечо, опрокинул наземь. Силясь привстать, Петренко, как бы борясь с наваждением, пьяно, оторопело мотал головой, таращил бессмысленные, полные смертной тоски глаза. Похоже, он был невменяем, не признавал Колычева и не осознавал до конца происходящего.

Павел с силой тряхнул его за отворот шинели:

— Ты что, Сидорыч, спятил?

Петренко, всхрапнув простреленной грудью, с неожиданной яростью и проворством вскинулся на голос, ткнул Павла кулаком в лицо. Защищаясь, Павел опять сшиб его с ног, навалился сверху.

— Уйди, гад! Все равно мне теперь!.. Слышишь?! Убил я ее, изверг!.. Всех убил… и себя убью! Пусти!.. Слышишь! — придушенно хрипел Петренко, сопротивляясь изо всех сил.

Но Павел, захватив руки, накрепко припечатал его к земле и держал до тех пор, пока он, исчерпав всю злобную страсть, не обмяк и не затих совсем.

Постепенно из обрывочных выкриков-всхлипов у Павла сложилось представление о трагедии, разыгравшейся в семье Петренко. Вернувшись из госпиталя домой, он застал у жены инвалида, ставшего ей новым мужем.

Может, и перенес бы он свое горе иначе, если бы новоявленный родитель не принуждал детей называть его отцом, наказывая за непокорность. Как услышал об этом Петренко от сынишки, чуть не тронулся рассудком. А напившись, взъярился и, не помня себя от захлестнувшей ненависти, застрелил и жену, и инвалида того. В результате сам в штрафбате, жена на кладбище, а дети в детдоме. Вот и носил в себе непомерную тяжесть, пока предел не наступил.

— Закуривайте, товарищи! — Нашарив в кармане пачку «Беломорканала», старший лейтенант Суркевич с торопливостью спохватившегося человека обнес ею каждого из присутствующих.

«Товарищи», прихватив по папиросе, украдкой многозначительно переглянулись. «Что сие значит?» — немо вопросил Павел у сидевшего напротив комвзвода-три, бывшего командира батареи Акимова. «Я же говорю — чудик! Чего с него взять», — также глазами, в которых прыгали усмешинки, ответил тот. А нервный, порывистый и нетерпимый комвзвода-четыре Глеб Курбатов, прозванный штрафниками за глаза Глебкой-капитаном, презрительно поджал сухие губы, уставился на старшего лейтенанта с нескрываемым насмешливым пренебрежением: «Ну-ну! Посмотрим, что дальше будет!»

Настраиваясь на разговор, Суркевич достал из планшетки потрепанный блокнот и, постукивая по нему кончиком карандаша, в свою очередь прошелся изучающим взглядом по лицам взводных, словно прикидывая, с кого удобнее начинать знакомство.

Ни час назад, когда Суркевич впервые предстал перед ним в качестве командира роты, ни сейчас, когда он, обойдя после построения землянки штрафников, пригласил к себе командиров взводов, чтобы познакомиться с ними поближе, Павел не мог привыкнуть к мысли, что этот маленький, по-мальчишечьи щуплый и сутулый старший лейтенант в несоразмерно длинной шинели и тонких интеллигентских очках на птичьем лице — его новый ротный. Весь его несуразный, потешный, а на фоне штрафного батальона и вовсе чужеродный облик настолько расходился со сложившимися представлениями Павла о командирах, что он был не в силах побороть в себе чувства разочарования.

Кашлянув, Суркевич наконец заговорил, настраиваясь на установление доверительных контактов:

— Представляться второй раз не вижу необходимости. Фамилию, надеюсь, запомнили — старший лейтенант Суркевич. Военная моя специальность — артиллерист. Ни взаимодействовать со штрафными подразделениями, ни тем более командовать ими мне не приходилось. Но так как это делать предстоит, то я хотел бы начать со знакомства с вами. Насколько я понимаю, вы все в прошлом офицеры?

Акимов и Колычев согласно кивнули.