Чтение онлайн

Что же касается частных событий, о которых я упоминал, то читатель будет в состоянии судить сам после их осуществления – можно ли равнять меня с обычными астрологами, которым, по моему мнению, слишком долго позволяли обманывать людей устаревшим жалким жаргоном и астрологическими иероглифами, изображающими движение планет на забаву черни. Ведь нельзя же презирать честного врача только потому, что на свете существуют шарлатаны. Я надеюсь, что я уже завоевал себе определенную репутацию, которую не хотел бы потерять из-за шалости или шутки, и я полагаю, что каждый, прочитавший это сочинение, поймет, что оно не имеет ничего общего с теми изделиями жалких писак, которые с выкриками продают уличные торговцы. Я состоятельный человек, и мне не нужно писать ради нескольких жалких пенсов, которые я нисколько не ценю и в которых совершенно не нуждаюсь.

Пусть же благоразумные люди не торопятся осуждать этот труд, написанный с благим намерением поддержать и улучшить старинное искусство астрологии, уже давно находящееся в опале из-за того, что оно попало в презренные, неумелые руки. Скоро выяснится, обманул ли я других или обманул себя самого, и я полагаю, что с моей стороны будет вполне разумно попросить всех отложить свое окончательное суждение до этого времени. Когда-то и я разделял мнение людей, которые не верят астрологическим предсказаниям. Так продолжалось до тех пор, пока в 1686 году один знатный человек не показал мне в своем альбоме записи, сделанной ученейшим астрономом, капитаном Галлеем. В этих строках Галлей уверял его, что он никогда больше не поверит в возможность влияния звезд на земные события, если в Англии в 1688 году не произойдет великая революция. С тех пор я изменил свое мнение, и после восемнадцати лет прилежания и упорства я полагаю, что у меня нет оснований сожалеть о моих трудах. Я не буду больше задерживать внимание читателя – замечу только, что в обзор будущего года, который я предполагаю дать, войдут основные события в Европе. И если мне не дадут возможности преподнести его в дар своей родной стране, я буду апеллировать к ученому миру и отдам распоряжение напечатать мой обзор на латинском языке в Голландии.

Милорд! Исполняя приказание вашей светлости, а также желая удовлетворить собственную любознательность, я в течение нескольких дней постоянно справлялся о здоровье мистера Партриджа, составителя календарей, о близкой смерти которого было объявлено в «Предсказаниях мистера Бикерстаффа», вышедших около месяца тому назад. В этих «Предсказаниях» говорилось, что Партридж умрет 29-го числа текущего месяца, в одиннадцать часов вечера, от горячки. Я был немного знаком с ним, когда работал в департаменте государственных сборов, так как он обычно каждый год дарил мне свой календарь, равно как и другим джентльменам, в благодарность за небольшую мзду, которую получал от нас. Раза два я случайно встретился с ним дней за десять до его смерти и заметил, что он начал довольно явственно слабеть и хиреть, хотя, насколько мне известно, его друзья вовсе не считали, что ему грозит опасность. Дня два или три тому назад он заболел, сначала не выходил из дому, а затем через несколько часов слег в постель, причем для лечения его были приглашены доктор Кэйс и миссис Кэрлюс. Узнав об этом, я стал три раза в день посылать слугу справляться о его здоровье, а вчера около четырех часов дня мне сообщили, что надежды на спасение нет. Тогда я решил сам отправиться повидать его, отчасти из сочувствия, отчасти, признаюсь, из любопытства. Он сразу узнал меня, по-видимому, был немного удивлен таким снисхождением с моей стороны и благодарил меня как мог. Присутствующие сообщили, что в течение некоторого времени он находился в бреду, но, когда я увидел его, он был в полном сознании и говорил энергично и пылко, по-видимому без малейшего затруднения и стеснения. После того как я сказал ему, что весьма сожалею, что вижу его в таком печальном состоянии, и добавил еще несколько слов вежливого сочувствия, приличествующих случаю, я попросил его сообщить мне откровенно и чистосердечно, не оказали ли сильного влияния на его воображение предсказания мистера Бикерстаффа, касающиеся его смерти. Он признался, что они не выходили у него из головы, хотя особых опасений сначала ему не внушали. Но уже примерно около двух недель эти предсказания не дают ему покоя, и он теперь совершенно убежден в том, что они являются действительной причиной его теперешней болезни. «Ибо, – сказал он, – у меня есть весьма серьезные основания быть уверенным в том, что мистер Бикерстафф говорил лишь наугад и не больше меня знал, что произойдет в этом году».

Я сказал ему, что его слова удивляют меня и что я был бы рад, если бы состояние его здоровья позволило ему сообщить мне, по каким причинам он убежден в невежестве мистера Бикерстаффа. Он ответил: «Я жалкий, несчастный невежда, обученный только подлому ремеслу, однако я обладаю здравым смыслом в достаточной степени, чтобы сознавать, что все претензии на предсказание будущего с помощью астрологии – обман. Причина этого совершенно ясна: ведь умные и ученые люди единственные, способные судить о том, есть ли истина в этой науке, и все они единодушно смеются над ней и презирают ее. И только бедные невежественные люди еще немного верят в нее, полагаясь на слова жалких глупцов вроде меня и мне подобных, едва умеющих писать и читать». Тогда я спросил, почему он не произвел вычислений, основываясь на дате своего собственного рождения, чтобы убедиться, не совпадут ли они с предсказаниями Бикерстаффа. На это он покачал головой и сказал: «О сэр, теперь не время шутить, а пора раскаиваться во всех своих глупостях, что я и делаю от всего сердца». «Насколько я понимаю из ваших слов, – сказал я, – все наблюдения и предсказания, напечатанные в ваших календарях, были просто-напросто обманом людей». Он ответил: «Будь это иначе, я бы меньше был в ответе. Все мы поступаем совершенно одинаково. Что касается предсказаний погоды, то мы никогда в них не вмешиваемся, а предоставляем это издателю, который извлекает то, что найдет нужным, из старых календарей. Все остальное я изобретал сам, чтобы мой календарь лучше раскупался. Ведь нужно прокормить жену, а других средств к существованию у меня не было. Починкой старой обуви много не заработаешь. Кроме того, – добавил он, вздыхая, – надеюсь, что я моими медицинскими советами причинил не больше вреда, чем астрологией, хотя у меня и было несколько хороших рецептов от моей бабушки, а составленные мной микстуры были, как я полагаю, безвредными».

Мы еще немного поговорили, уж не помню о чем, но я боюсь утомить вашу светлость. Я добавлю еще только одно: перед смертью он заявил, что принадлежит к секте нонконформистов и что один фанатически настроенный проповедник был его духовным наставником. После получасовой беседы я простился с ним, почти задыхаясь от тяжелого воздуха в его комнате. Я считал, что он долго не протянет, и поэтому отправился в небольшую кофейню поблизости, оставив в его доме слугу, которому приказал немедленно явиться и доложить мне, по возможности с точностью до минуты, когда Партридж испустит дух. Это произошло не позднее чем через два часа, и, взглянув на свои часы, я увидел, что было около пяти минут восьмого. Из этого явствует, что мистер Бикерстафф ошибся в своих вычислениях почти на четыре часа. Остальные подробности он предсказал довольно точно. Но был ли он, как предсказатель, причиной смерти этого бедняги – вопрос, конечно, спорный. Как бы то ни было, надо сознаться, что дело тут довольно странное, независимо от того, будем ли мы пытаться объяснить его простой случайностью или результатом игры воображения. Что же касается меня самого, то хотя, я полагаю, никто меньше меня не верит в астрологические предсказания, однако я все же с нетерпением и не без некоторой надежды буду ждать исполнения второго предсказания мистера Бикерстаффа, а именно смерти кардинала де Ноайля 4 апреля. И если оно подтвердится с такой же точностью, как предсказание относительно бедняги Партриджа, то, признаюсь, я буду весьма удивлен и даже ошеломлен и стану с большим доверием ожидать исполнения всех остальных его предсказаний.

Прискорбно, мои дорогие соотечественники, живущие в нашем объединенном королевстве, весьма прискорбно, что уроженец Британии, протестантский астролог, человек революционных принципов, защитник свободы и собственности народа, вынужден тщетно взывать к правосудию против француза, паписта, безграмотного обманщика в науке, который стремится опорочить мою репутацию, самым бесчеловечным образом похоронить меня заживо и лишить мою родину тех услуг, которые я по обоим видам своих занятий ежедневно оказываю обществу.

Пусть беспристрастный читатель судит сам, как велики нанесенные мне оскорбления и как неохотно выступаю я на арену борьбы против лжи, невежества и зависти, даже ради собственной защиты. Но, доведенный до белого каления, я, наконец, решил вытащить этого Какуса из темного логова, где он скрывается, разоблачить его при свете звезд, которые он так нагло оклеветал, и доказать, что нет во всем мире чудовища более злобного и более вредного для человечества, чем невежественный обманщик, выдающий себя за врача и астролога. Я не буду сразу же вскрывать его многочисленные грубые ошибки, не начну разоблачать позорные нелепости этого продажного клеветника, пока ясно не изложу перед ученым миром сущность нашего спора, а затем уж предоставлю людям непредубежденным судить о правоте и справедливости моего дела.

В конце 1707 года появился наглый пасквиль, озаглавленный «Предсказания и т. д. Исаака Бикерстаффа, эсквайра». Из многих дерзких утверждений, выдвинутых этим лживым духом прорицания, он решил для собственной забавы направить некоторые против кардинала де Ноайля и меня, среди множества других знаменитых и прославленных особ, которые якобы должны умереть в течение следующего года, причем он совершенно безапелляционно назначает месяц, день и час нашей смерти. Как я полагаю, это означает не что иное, как издевательство над великими людьми и общественными деятелями, имеющее целью подорвать религию и подвергнуть порицанию власти. А если уж верховные князья церкви и астрологи должны стать посмешищем для черни – ну тогда я скажу «прости!» всем властям, как духовным, так и светским. Но благодарение моим счастливейшим звездам! Я еще жив и готов встретить во всеоружии этого лживого и дерзкого предсказателя и заставить его проклинать тот час, когда он нанес оскорбление человеку ученому и не склонному забывать причиненное ему зло. Кардинал может предпринять против него те меры, которые он найдет нужными; так как его преосвященство – иностранец и папист, то у него нет оснований полагаться на меня для своего оправдания. Я только заверяю всех, что он жив, а так как кардинал – человек образованный и превосходно владеет пером, то пусть и использует его для своей собственной защиты. А я тем временем представлю вниманию публики правдивый рассказ о неблаговидном и недостойном обращении, которому я подвергся в зловредных брошюрах и преступных действиях этого мнимого астролога.

Ночь 28 марта anno Domini [252] 1708-го была нагло объявлена этим ложным пророком последней ночью, которую мне предстоит провести на земле. Это не произвело на меня лично никакого впечатления, но я не могу отвечать за всю свою семью. Моя жена с необычайной заботливостью настояла на том, чтобы я принял потогонное, чтобы хорошенько пропотеть, и лег в постель между восемью и девятью часами вечера. Служанка, нагревая мне постель, с любопытством, свойственным молодым девушкам, подошла к окну и спросила у одного из прохожих на улице, по ком звонит колокол. «По доктору Партриджу, – ответил он, – знаменитому составителю календарей, который внезапно скончался сегодня вечером». Бедная девушка, рассердившись, сказала ему, что он лжет, как последний негодяй. Но тот весьма спокойно ответил, что так сказал ему пономарь и что если это неправда, то его следует выругать за обман незнакомого человека. Она спросила второго прохожего и третьего, и все они отвечали совершенно в том же духе. Я, конечно, не утверждаю, что они были сообщниками некоего господина астролога и что этот Бикерстафф шатался где-нибудь поблизости, потому что я не хочу утверждать здесь ничего такого, что бы я не осмелился назвать неоспоримым фактом. Моя жена чрезвычайно сильно расстроилась всем этим, да должен признаться, что и мне было немного не по себе: настолько диким казалось мне все то, что происходило. В это время кто-то стучится в мою дверь. Бетти бежит вниз, отворяет ее и видит спокойного, серьезного человека, который скромно осведомляется, здесь ли живет доктор Партридж. Приняв его за одного из осторожных городских пациентов, который явился в такое время, чтобы остаться незамеченным, она провела его в столовую. Как только я немного успокоился, я вышел к нему и был удивлен, увидев, что он стоит на столе с двухфутовой линейкой в руке, измеряет высоту стен и записывает размеры комнаты. «Простите, сэр, – говорю я, – что я помешал вам, но скажите, пожалуйста, что вам от меня угодно?» – «Только одно, сэр, – отвечает он. – Прикажите служанке принести мне свечу получше: эта светит очень тускло». – «Сэр, – говорю я, – меня зовут Партридж». – «А, вы, по-видимому, брат доктора! – восклицает он. – Я полагаю, что будет вполне достаточно сплошь обтянуть лестницу и эти две комнаты черным крепом, а для других комнат хватит и черной полосы бязи кругом. У покойного доктора, должно быть, водились денежки, ведь он много лет неплохо обделывал свои делишки. И если у него не было фамильного герба, то я бы посоветовал вам взять гербы, принадлежащие фирме гробовщиков: у них весьма пышный вид, и они будут выглядеть так великолепно, что все подумают, что хоронят одного из отпрысков королевской династии».

Тут я посмотрел на него очень строго и спросил, кто дал ему этот заказ и как он попал сюда. «Да меня, сэр, – говорит он, – послал сюда гробовых дел мастер, а заказ сделал один почтенный джентльмен, душеприказчик покойного доктора. Наш негодяй носильщик, видимо, лег и уснул где-нибудь со своим черным сукном и подсвечниками, а то бы он уже был здесь, и мы теперь обивали бы стены». – «Сэр, – говорю я, – последуйте моему дружескому совету и поскорее убирайтесь отсюда, потому что я слышу голос моей жены (который, кстати, слышен довольно ясно), а вот в этом углу стоит хорошая дубинка, тяжесть которой уже кое-кому приходилось испытать; если такая свеча окажется в ее руках и она узнает, зачем вы явились сюда, то я, даже не вопрошая звезды, могу вас уверить, что эта дубинка будет использована со значительным ущербом для вашей особы». – «Сэр! – восклицает он, отвешивая вежливый поклон. – Я вижу, что ваша скорбь по покойному доктору несколько расстроила вас, но завтра рано утром я снова приду сюда со всеми необходимыми вещами». Я не упоминаю Бикерстаффа и я не говорю, что некий господин астролог преждевременно разыграл роль моего душеприказчика. Но я предоставляю всему свету судить об этом и заявляю, что тот, кто сопоставит факты, вряд ли сможет ошибиться.

Ну-с, затем я снова запер дверь и приготовился лечь в постель в надежде хоть немного отдохнуть и успокоиться после стольких беспокойных приключений. Только что я погасил свечу, как кто-то опять изо всей силы начал стучать в дверь. Я открываю окно и спрашиваю, кто там и что ему нужно. «Я Нед, пономарь, – отвечает он, – и пришел узнать, не оставил ли доктор каких-либо распоряжений относительно надгробной проповеди, и где его должны похоронить, и нужна ли простая могила или выложенная кирпичом?» – «Ах ты, негодник, – говорю я, – ты прекрасно меня знаешь. Ты знаешь, что я не умер, как же ты смеешь меня так оскорблять?» – «Увы, сэр, – отвечает этот парень, – об этом уже напечатано, и весь город знает, что вы умерли. Да вот и столяр, мистер Уайт, кончает приделывать винты к вашему гробу. Он сейчас принесет его сюда и очень боится, что опоздал». – «Негодяй и бездельник, – говорю я, – завтра ты на собственной шкуре узнаешь, что я жив и жив по-настоящему!» – «Ну уж это странно, сэр, – говорит он, – что вы держите вашу смерть в таком секрете от нас, ваших соседей. Можно подумать, что вы собираетесь лишить церковь того, на что она имеет законное право. Позвольте мне сказать вам, что со стороны того, кто так долго находил себе заработок на небесах, это уже совсем некрасивый поступок». – «Тсс… тсс… – говорит другой негодяй, стоявший рядом с ним, – идите, доктор, и скорей завернитесь в ваш фланелевый саван, а то вот к вам идет целая свора плакальщиков в черных одеяниях. Как неприлично с вашей стороны стоять здесь, у окна, и пугать людей, когда вы уже должны были бы целых три часа лежать в гробу!»