Чтение онлайн

Не вступая в дискуссию хронологического порядка о часе его смерти, я только докажу, что мистер Партридж не жив. Мой первый довод таков: около тысячи джентльменов купили его календарь на этот год только для того, чтобы узнать, что он сказал мне в ответ. Чуть ли не на каждой строчке они подымали глаза к небу и восклицали то с гневом, то со смехом: «Нет среди живых другого человека, способного написать такую чепуху!» И я никогда не слыхал, чтобы это мнение кем-нибудь оспаривалось; так что мистеру Партриджу остается одно из двух: или отказаться от авторства своего календаря, или признать, что сам он больше не существует на этом свете.

Во-вторых, все философы считают, что смерть есть отделение души от тела. Хорошо известно, что та несчастная женщина, которой это, конечно, известно лучше, чем кому-нибудь другому, уже давно разгуливает по всем соседним улицам и клянется своим подругам-сплетницам, что в ее муже нет ни жизни, ни души. Поэтому если не осведомленный об этом труп все еще продолжает бродить и если ему угодно именовать себя Партриджем, то мистер Бикерстафф ни в коей мере не считает себя за это ответственным. И вышеупомянутый труп не имел никакого права бить бедного мальчика, который случайно прошел мимо него по улице, выкрикивая: «Полный и достоверный отчет о смерти доктора Партриджа!» и т. д.

В-третьих, мистер Партридж претендует на способность предсказывать судьбу и находить украденные вещи. По мнению всех прихожан, он может делать это только при помощи сношения с дьяволом и другими злыми духами, и ни один умный человек никогда не поверит, что он мог общаться с ними лично до своей смерти.

В-четвертых, я приведу неоспоримые доказательства его смерти из его же собственного календаря на этот год и даже из того самого места, где он уверяет нас, что он жив. Он говорит там, что «он не только жив сейчас, но и был жив 29 марта», когда по моему предсказанию он должен был умереть. Тем самым он допускает возможность, что сейчас жив человек, который не был жив двенадцать месяцев тому назад. Именно в этом и заключается его софизм. Он не осмеливается утверждать, что с 29 марта был жив все время, но говорит, что он жив теперь и был жив в тот самый день, когда умер. С последним утверждением я согласен, ибо он умер только вечером, как это явствует из опубликованного отчета о его смерти в письме к одному лорду; а воскрес ли он с того времени, об этом я предоставляю судить свету. В конце концов, это только придирка, и мне просто совестно дальше обсуждать этот вопрос.

В-пятых, я спрашиваю самого мистера Партриджа, возможно ли, чтобы я был настолько неосмотрителен, чтобы начать свои предсказания с единственной заведомой лжи, которую я был намерен в них поместить, да еще вдобавок по поводу событий в Англии, где у меня имелись все возможности быть совершенно точным. Это дало бы в руки человеку с умом и знаниями мистера Партриджа сильный козырь против меня, и, если бы ему удалось найти хотя бы еще одно возражение против справедливости моих предсказаний, он вряд ли стал бы меня щадить.

Здесь я пользуюсь случаем бросить упрек вышеупомянутому автору рассказа о смерти мистера Партриджа в письме к лорду. Ему угодно было обвинить меня в ошибке на целых четыре часа в вычислениях срока этого события. Я должен признаться, что этот упрек, высказанный столь уверенно серьезным и авторитетным человеком по вопросу, так близко меня касающемуся, весьма меня встревожил. Хотя в это время меня не было в городе, однако некоторые из моих друзей, которых любопытство заставило разузнать все в точности (что же касается меня, то, не имея на этот счет никаких сомнений, я совершенно не вспоминал об этом деле), уверяли меня, что я ошибся всего на полчаса. Эта ошибка (я высказываю лишь свое собственное мнение) не столь значительна, чтобы подымать из-за нее такой шум. Скажу только, что было бы нелишним, чтобы автор письма в будущем проявлял больше заботы как о репутации других людей, так и о своей собственной. Хорошо, что у меня больше не встретилось подобных ошибок. Если бы они были, то я думаю, что он с такой же бесцеремонностью сообщил бы мне и о них.

Есть одно возражение против смерти мистера Партриджа, с которым мне иногда приходилось встречаться, хотя оно всегда высказывалось без особой резкости, а именно: он продолжает издавать календари. Но это свойство присуще всем представителям этой профессии. Гэдбюри, Бедный Робин, Дав, Уинг и ряд других ежегодно издают свои календари, хотя некоторые из них умерли еще до революции. Естественная причина этого, как я понимаю, заключается в том, что все прочие писатели пользуются привилегией жить после своей смерти – одни только составители календарей ее лишены, ибо их сочинения, трактующие исключительно о проходящих минутах, становятся бесполезными, когда эти минуты прошли. Принимая это во внимание, Время дарует им, своим регистраторам, право возвращаться на землю и продолжать сочинять свои произведения и после смерти.

Я не стал бы беспокоить читателей и утруждать самого себя оправданием, если бы моим именем не воспользовались некоторые лица, которым я не давал на это никакого права. Несколько дней тому назад одному из них вздумалось приписать мне ряд новых предсказаний. Думаю, однако, что это слишком серьезные вещи, чтобы с ними шутить. Я был огорчен до глубины души, увидев, как мои труды, стоившие мне столько бессонных ночей, полных размышлений, с громкими выкриками продавались на улице обычными разносчиками с Граб-стрит, труды, которые я предназначал только для авторитетного суждения самых серьезных людей. Это сперва показалось всем настолько подозрительным, что некоторые из моих друзей решились прямо спросить меня, не подшутил ли я над ними. На что я только холодно ответил, что «будущее покажет». Но такова уж своеобразная особенность нашего века и нашей науки, что вещи величайшей важности они делают смешными. Когда в конце года все мои предсказания оказались правильными, вдруг появляется календарь мистера Партриджа, оспаривающий факт его смерти. Таким образом, я очутился в положении генерала, который был вынужден вторично убивать своих врагов, воскрешенных волшебником. Если мистер Партридж произвел подобный опыт на себе самом и теперь снова жив, то пусть себе живет на здоровье долгие годы! Это ни в малой степени не противоречит справедливости всех предсказаний. Но я полагаю, что ясно доказал неопровержимыми доводами, что он умер самое большее на полчаса раньше предсказанного мною времени, а вовсе не на четыре часа, как ехидно намекал вышеупомянутый автор письма к лорду с целью подорвать доверие ко мне, обвинив меня в такой грубой ошибке.

Ирландское королевство управляется полномочными представителями Англии, а потому со времени установления власти англичан его историю обычно связывают с именами отдельных правителей. Однако вот уже несколько лет все происходившее на этом острове было столь незначительно или настолько подчинено английским делам и событиям, что вообще не представляло собою ничего существенного для истории. Слава, которую ирландцы стяжали своей службой в армии, целиком вписывается в анналы истории Англии. Остальное – все, что относится к политике или искусству управления, – незначительно до последней степени, что бы ни говорили при дворе те, кто пользуется там властью и гордится каждым своим шагом, сделанным для окончательного порабощения ирландского народа, словно тем самым приобретаются великие выгоды для Англии.

Вообще говоря, если бы человеку был предоставлен выбор, когда ему жить, он не выбрал бы эпохи с богатой историей, как то времена различных военных событий и потрясений, происков поверженной и насильственных действий господствующей партии или, наконец, произвола и беззакония угнетателя-наместника.

Во время войны Ирландия не пользуется никакими правами, кроме права полностью подчиняться Англии; то же можно сказать о ее политических кликах: в настоящее время они представляют лишь несовершенную копию с английских. Что же касается самовластия и насилия – третьего предмета истории, – народ Ирландии уже долгие годы поставлен в исключительное положение среди всех подданных ее величества – положение, достигшее своей высочайшей вершины при его светлости графе Томасе Уортоне. А потому краткий отчет о его правлении, возможно, будет полезным и занимательным для нашего поколения, хотя следующему, надеюсь, покажется невероятным. И поскольку мое повествование, возможно, сочтут скорее историей его светлости, нежели историей его правления, полагаю необходимым заявить, что ни с какой стороны не посягаю на его особу. Я много раз удостаивался беседы с его светлостью и полностью убедился, что он безразличен к похвалам и нечувствителен к упрекам, что не является преходящим состоянием духа или позой и не проистекает от душевной чистоты или величия ума, но просто есть естественная склонность его натуры.

Он человек без чувства стыда или чести, как есть люди без чувства обоняния. А потому доброе имя имеет для него ту же цену, как для последних – изысканное благовоние. Каждый, кто взялся бы описать нрав змеи, волка, крокодила или лисы, разумеется, стал бы это делать ради блага других, а не из личных чувств любви или ненависти к этим животным.

Точно так же его светлость – один из тех, к кому я не питаю ни личной любви, ни ненависти. Я встречаюсь с ним при дворе, в его собственном доме и изредка в моем (ибо он удостаивает меня своими посещениями); и, когда эти страницы станут известны, он, по всей вероятности, скажет мне, как уже сказал однажды, что ему чертовски набили морду, и тут же с величайшей в мире легкостью переведет разговор на погоду или осведомится, который час. А потому я приступаю к делу, с тем большей охотой, что, конечно, не рассержу его и никоим образом не нанесу вреда его доброму имени. Такова та вершина счастья и покоя, которой достиг граф Уортон и куда прежде него не мог взобраться ни один философ.

Выполняя свою задачу, я сначала дам характеристику его светлости, а затем, в подтверждение ее, расскажу о некоторых фактах его правления.

Мне очень хорошо известно, что характер человека лучше всего познается из его поступков, но, так как деятельность лорда Уортона ограничивается его административной деятельностью в Ирландии, его характер, вполне возможно, содержит и нечто большее, что за краткостью времени и ограниченностью места он не имел возможности проявить.

Граф Томас Уортон, вице-король Ирландии, благодаря своему удивительному здоровью, переступив несколько лет тому назад через известный возраст, не проявляет заметных признаков старости ни телом, ни рассудком, несмотря на то что давно предается всем тем порокам, которые обычно изнашивают и то, и другое. Его поведение впору молодому человеку в двадцать пять лет. Прогуливается ли он или насвистывает, божится ли, ведет похабные разговоры или ругается, – с каждым из этих занятий он справляется лучше юриста, всего три года проведшего в Темпле. С тем же изяществом и в том же стиле он обрушивается с бранью на кучера посредине улицы в королевстве, где он правитель, и это в порядке вещей, ибо таков его нрав, и ничего другого от него и не ждут. Лицемер он слабый и неумелый враль, хотя он чаще всего прибегает к этим двум талантам и больше всего ими гордится. Если он достигает цели с помощью лжи, то скорее благодаря частому ее применению, нежели искусству, ибо его обман обнаруживается иногда через час, часто – в тот же день, всегда – через неделю. Он непринужденно рассказывает свои небылицы в смешанном обществе, хотя ему известно, что половина слушающих – его враги, что, несомненно, выведут его на чистую воду, как только расстанутся с ним. Он торжественно клянется вам в любви и преданности, и не успеваете вы повернуться к нему спиной, как он уже всем говорит, что вы пес и мошенник. Он неизменно посещает богослужения с торжественностью, какая полагается ему по должности, но будет рассказывать похабные непристойности и богохульствовать у церковных дверей. В политике он пресвитерианец, в религии – атеист, но в настоящее время он изволит блудить с паписткой. В своих отношениях с людьми он взял себе за общее правило стараться опутать их ложью, для чего существует у него одно-единственное средство – смесь из вранья и клятвенных заверений. Его он применяет безразлично и к фригольдеру с доходом в сорок шиллингов, и к тайному советнику, и этим способом ему нередко удается обмануть или позабавить легковерных и честных людей, и так или иначе он добивается своей цели. Сегодня он открыто лишает вас должности, потому что вы не принадлежите к его партии, а назавтра встретит или призовет вас как ни в чем не бывало, дружески обнимет вас за плечи, с величайшей непринужденностью и фамильярностью сообщит вам, чего его клика добивается в парламенте, попросит вас присутствовать на заседании и уговорить друзей, чтобы и они пришли, хотя он превосходно знает, что как вы, так и ваши друзья – его противники в том самом деле, о котором он ведет речь. При всей нелепости, смехотворности и грубости этого приема он не раз добивался успеха: некоторым людям свойственна неуклюжая застенчивость, и, застигнутые врасплох, они не умеют отказать; к тому же каждый человек всегда таит какие-нибудь надежды или опасения и потому остерегается доходить до крайности в отношениях с влиятельными особами, даже если для этого есть достаточно поводов. Он спустил свое состояние, пытаясь разорить одно королевство, и нажил состояние, когда преуспел в разорении другого. Обладая изрядным природным умом, великолепным даром слова и довольно изящным остроумием, он обычно худший в мире собеседник: его мысли целиком заняты распутством или политикой, так что все его речи заполнены непристойностями, богохульством или делами. Чтобы наслаждаться двумя первыми, он пользуется услугами своих фаворитов, единственный талант которых – потешать его светлость рассказами обо всех известных в городе распутствах. В деловом отношении он, говорят, весьма ловок там, где нужно пустить в ход интригу, и, кажется, целиком перенес на общественные дела присущий ему в юности талант к любовным интрижкам. Чтобы придать вес своей любви, тщеславный юнец, с риском сломать себе шею, в полночь карабкается через стену или лезет в окно к простой девчонке, куда мог бы свободно войти через дверь и в полдень. Его светлость, упражнения ли ради или ввиду особых преимуществ для своей политики, прибегает к самым темным, беспокойным и извилистым тропкам даже в тех обычных делах, которые с тем же успехом разрешились бы попросту или все равно пошли бы своим чередом, независимо от его вмешательства.