След Сатаны
Шрифт:
Если в периоды имперского могущества Россия могла порабощать такие крупные народы, как, например, поляки, то сегодня, в период упадка, ярость русизма все же избирательна и осторожна — она обрушивается на малочисленные народы, не включенные в систему международной защиты. Дмитрий Фурман по этому поводу пишет:
«Надо перестать лебезить перед сильными и богатыми и обижать слабых (обратите внимание, как по-разному мы ведем себя с Прибалтикой, замахиваться на которую боимся, ибо она — Запад, и с Грузией, Азербайджаном, Таджикистаном, народы которых долго не забудут российские войска, которым мы со смесью наивности и цинизма стремились придать статус миротворческих сил ООН)».{758}
Эта избирательность выглядит еще более омерзительной в соединении с кровожадностью по отношению к слабым. Но кто сказал, что в русизме может быть хоть намек на благородство или великодушие? Ведь русизм — это психическая патология, смешанная с изрядной долей элементарной трусости.
Д. Фурман видит причину комплекса неполноценности, присущего русскому народу, в чувстве униженности, а истоки этой униженности в «слабости собственного русского национального самосознания, в неуважении русских к самим себе». И далее продолжает: «Если ты сам себя не уважаешь, не жди уважения йот других. И фактов, свидетельствующих о нашем неуважении к себе-хоть отбавляй. Это проявляется и в том, что число поездок за рубеж у нас — важнейший показатель социального статуса, и в том, что большинство российских ученых готово при первой же возможности уехать на Запад, не думая о будущем российской науки, как большинство бизнесменов готово продать за валюту все что угодно; в том, что израильское посольство измучено русскими, пытающимися выдать себя за евреев и во многом другом… Я говорю… о фразе „Россия — великая держава“, которая в последнее время не сходит с уст наших политических деятелей. О чем говорит эта фраза? О том же, о чем говорили бы фразы: „я — великий человек“ или „такой крупный ученый как я“, „такой всеми уважаемый человек как я“ — о глубокой, хотя и подавленной неуверенности… Вообще хвастовство — всегда прикрытие ощущения собственной неполноценности…» И следствие этого комплекса неполноценности: «раз уж не любят, то пусть хотя бы боятся».{759}
Комплекс неполноценности перерождается в манию величия, манию русизма, манию «Третьего Рима». Эту манию какое-то время может сдерживать тривиальная боязнь получить сильный и адекватный отпор, но она не исчезает, ибо не исчезает комплекс, ее породивший — неустроенная, грязная, пьяная жизнь. Татьяна Морозова так пишет об этом:
«Невероятная устойчивость идеи Третьего Рима, неискоренимость ее — недаром, неспроста, неслучайна. Пусть в Москве спичек нет, трамваи не ходят, пусть даже сгорит Москва дотла — а все-таки она Третий Рим, и на меньшее мы никак не согласны».{760}
Здесь и таятся истоки затулинского девиза «стать нашими сателлитами или умереть», отражающего вечный имперский зуд России по отношению к другим, более слабым народам: «покорить или умертвить». Эта мания, это психическое расстройство целой нации, порожденное комплексом неполноценности, и есть причина ненависти России к чеченцам, которые никогда не покорялись, а на смертельный удар отвечали ударом — сколь бы несоизмеримо малы не были их силы.
Все остальное — вторично. Все остальное — нагромождение внешних проявлений, раздробленных частностей. Целые горы полуправды, домыслов и откровенной лжи навалены на простую и ясную истину: Россия, влекомая своей маниакальной неполноценностью, пытается утвердить себя в своих собственных глазах за счет покорения или уничтожения чеченцев. Почему именно чеченцев? Только потому, что остальные народы не рискнули связаться в серьезной борьбе с кремлевским монстром и предпочли принять то, что чеченцы в силу своей исторической памяти не захотели и не смогли принять — покорность.
6
В этом утверждении нет ничего оскорбительного для тех народов, которые предпочли не ввязываться в большую драку с Москвой. Каждый народ, как и отдельный человек, живет по своей шкале ценностей и сам расставляет на ней приоритеты. Но и эти народы должны попытаться понять чеченцев, вся обозримая история которых заполнена войнами, кровью, унижениями, депортациями и подавлением национального духа, источником которых всегда и неизменно выступала Россия. Поэтому в чеченцах особенно сильна идея независимости. Игорь Бунич пишет об этом так:
«Эта идея витала в воздухе, делая его плотным и напряженным, ибо ее генерировала чеченская земля в течение, по меньшей мере, двух столетий. Это была идея национальной независимости. А если говорить точнее и понятнее — независимости от России. Присоединенные к России в результате войны, продолжавшейся (официально) более 50 лет, чеченцы делали все, чтобы каким-то образом от России отделиться.
В России, а позднее в СССР, подобные настроения пресекались чуть ли не на уровне „невысказанных мыслей“ и, разумеется, исключительно путем грубого насилия и принуждения самыми варварскими методами, имеющими обобщенное название „геноцид“.
По масштабам гонений, по методам геноцида (от массовых истреблений и депортаций до презрительной дискриминации и шельмования всего народа, как нации преступников, охваченных комплексом суицида) судьбу чеченцев можно сравнить разве что с судьбой евреев. Но если евреям в их тысячелетней борьбе за выживание удалось все-таки поставить дело так, что весь мир болезненно и резко реагирует на любое проявление антисемитизма, откуда бы оно не исходило, то чеченцам этого пока не удалось.
Мир ничего не знал о них и, что хуже всего, совершенно ими не интересовался. Кафры, зулусы, австралийские аборигены и даже, извините, канадские тюлени, когда им грозило истребление или ущемлялись их гражданские (!) права, вызывали в западном мире больше эмоций, чем трагедия чеченского народа, продолжавшаяся 200 лет.
Прикованный к России крепкой цепью двухвекового геноцида чеченский народ вынужден вместе со своей непутевой метрополией переживать бесконечные политические катаклизмы, военные катастрофы и экономические крахи, которые обрушивались на Россию с роковой неизбежностью морского прибоя. Никто в Чечне никогда серьезно не размышлял, как они будут жить, обретя независимость, не имея ни сопредельных независимых государств, ни выхода к морю, ни даже судоходной реки. Лишь бы отделиться от России!»{761}
И. Бунич достаточно полно объяснил как побудительные причины, так и само стремление чеченцев любой ценой отделиться от России. Конечно, если бы политику России направляли и определяли честные, разумные и порядочные люди, то они сочли бы за благо отпустить на свободу народ, столь неистово жаждущий независимости и, возможно, даже извинились бы перед ним за чудовищные и кровавые дела своих предков. Что такое для России в материальном плане потеря клочка земли, равного среднему сибирскому району, когда она неохватно раскинулась на одной седьмой части обитаемой суши? Однако Россией никогда не управляли люди, которых можно было бы назвать разумными и порядочными. И меньше всего эти качества применимы к сегодняшним кремлевским властителям, которые, раздувшись от державной спеси, с безумным упрямством гонят на убой свою молодежь, уничтожая одновременно чеченский народ. Могут ли чеченцы испытывать желание жить в таком государстве и любить такую нацию? Только откровенный лицемер или слюнтяй с претензиями на интеллектуализм рискнет сегодня заявить, что между русской и чеченской нациями когда-нибудь сможет проявиться что-то, хотя бы отдаленно напоминающее взаимную симпатию. Палачи и жертвы никогда не отличались взаимным дружелюбием.
7
«О ненависти к русским никто и не говорил. Чувство, которое испытывали все чеченцы от мала до велика, было сильнее ненависти. Это была не ненависть, а непризнание этих русских собак людьми и такое отвращение, гадливость и недоумение перед нелепой жестокостью этих существ, что желание истребления их, как желание истребления крыс, ядовитых пауков и волков, было таким же естественным чувством, как чувство самосохранения».{762}
Звучит сильно, но слова эти написаны не каким-нибудь чеченцем, охваченным чувством патологической ненависти к русским, а великим русским писателем, классиком мировой литературы Л. Н. Толстым в повести «Хаджи-Мурат». Чтобы понять эти слова правильно, их нужно читать в контексте всей повести, с ее красноречивым описанием уничтожения русскими солдатами чеченского селения.
«Нелепая жестокость этих существ…» — вот ключевое словосочетание, объясняющее, почему чеченцы не любят русских. Чеченцам трудно понять, как можно без всякой необходимости, просто так, разрушать и сжигать дома, над постройкой которых трудились люди, вырубать сады и вытаптывать поля, за которыми старательно ухаживали человеческие руки, загаживать мечети, в которых люди молятся Богу? Как можно настолько не уважать человеческую жизнь, чтобы обрывать ее мимоходом, бездумно, без душевного усилия; как можно так презирать человеческий труд, чтобы в единый миг превращать в руины и пепелища любовно построенное и взращенное? На каком дне нравственного падения нужно находиться, чтобы воспринимать все это безумие как норму поведения?
Такими предстали русские перед чеченцами в XIX веке, когда их полчища явились завоевывать, сжигать, уничтожать край вайнахов.
А как в ответ на эти зверства поступали чеченцы, когда им удавалось захватить русское поселение или казачью станицу? Вот что писал об этом А. А. Бестужев-Марлинский, русский офицер и писатель в «Письме доктору Эрману»:
«„Могут (чеченцы) вторгаться в дома и уносить что поценнее, но не жгли домов, не топтали умышленно нив, не ломали виноградников. Зачем уничтожать дар Божий и труд человека“, — говорили они. И это правило горского „разбойника“ есть доблесть, которою могли бы гордиться народы самые образованные, если бы они имели ее».
Два мира, две цивилизации, два мировоззрения, отличные друг от друга как свет от тьмы, как добро от зла.
Через сто лет после событий, описанных Толстым, другой классик русской литературы А. Солженицын опять отметил ненависть чеченцев к русским:
«Тоже вот и чечены. Тяжелы они для окружающих жителей, говорю по Казахстану, грубы, дерзки, русских откровенно не любят».{763}
А за что «чеченам» было любить русских? За расстрелы и ссылки 1937 года? За поголовную депортацию 1944 года, когда более половины всей нации погибла от холода казахских степей, от голода, болезней и пуль конвоиров? За сожженные вместе с жителями селения Хайбах и Зумсой? За похороненных живьем в яме с горящим углем больных урус-мартановской районной больницы? За утопленных в холодных водах горных озер? И какой народ, пережив этот апокалипсис, был бы по отношению к своим палачам «вежливым, деликатным, и испытывал бы к ним чувство дружеской привязанности»?