Чтение онлайн

Груз, лежавший на душе, имел иную причину. Эйфория победы, хмельная, как огненный шнапс, ушла на следующий день. А осталась — мучительная память о том, что он сделал. Эту память было не погасить привычными рассуждениями о воле господа. По меньшей мере трижды в тот день Дитрих поступил по своей личной воле, отнюдь не божьей. Он не спас Зейдвиста, не оттолкнул с пути пули, хотя имел на это время. Он принял командование на себя, хотя по уставу командовать должен был поручик Шпеер. И наконец, то, последнее, что Дитрих совершил уже после боя… Этот поступок больно было даже обозначить ясным словом. Ощущался он так, будто в душу Дитриха забили ржавый гвоздь.

Поверх чашки чаю поручик смотрел на площадь и думал: что здесь переменилось к лучшему? Лацень захватили три месяца назад. Что хорошего принесла городу власть кайзера? Что-то же принесла, верно?

Ну, по меньшей мере, стало чисто. Тогда, после отступления олландцев, площадь стояла истоптанная сапогами и заваленная конским дерьмом. А теперь — каждый булыжник блестит. Затем, играет оркестр. Правда, как-то грустно: фа-фа, фа-фа-фа-фа… Но играет же, никто не запрещает. Прохожие дангарские офицеры бросают монеты в коробку… Что еще есть на площади? Фонтан, он же — источник воды для горожан. К фонтану стоит очередь женщин с ведрами. Только женщины, ни одного мужика. Совесть Дитриха болезненно заныла, но он возразил ей: это просто совпадение! Не все олландские мужчины ушли на войну, даже четверть не ушла! Воюют здесь, в основном, дворяне, а простой люд пашет, как и в мирное время. Почему одни женщины у фонтана? Может, здесь так принято — чтобы по воду бабы ходили...

Несколько девушек в очереди были недурны собою: округлые бедра под красными юбками, белые сорочки, заметные груди, длинные косы. Поручик заставил себя отвести глаза. Он был женат, и за год похода ни разу не изменил супруге.

– Ай!..
– воскликнули рядом. Раздался звон фарфора.

Дитрих обернулся. Барышня за соседним столиком опрокинула чайную чашку и теперь пыталась спешно убрать лужу салфеткой. Чай, очевидно, был горяч. Задев лужу пальцем, барышня обожглась и снова воскликнула:

– Ай!

Подошел официант и принялся убирать беспорядок. Она что-то сказала по-олландски: видимо, просила прощения. Официант что-то ответил, видимо: «Не стоит беспокойства! Пересядьте за чистый столик». Она осмотрелась. Свободных столиков было предостаточно, но она почему-то задержала взгляд на Дитрихе. И он почему-то сказал:

– Прошу, сударыня.

Он не знал, почему ее пригласил. Может, потому, что у нее был красный обожженный пальчик, и она так по-детски дула на него.

Барышня помедлила с решением, окинула взглядом его нашивки и погоны, потом взяла сумочку и села за столик Дитриха. Она была изящна и тонка костью, не в пример тем девахам с ведрами. Носик вздернут, на белой щеке премилая родинка, а русые волосы отчаянно вьются — будто целое облако разместилось на голове. Поверх этого облака пыталась удержаться соломенная шляпка.

Едва барышня села, Дитрих понял свою ошибку: она же не знает дангарского! Придется молча глядеть друг на друга, помирая от смущения. Дитрих и на родном-то языке едва умел беседовать с женщинами, а уж на иностранном…

– Вы говорите по-дангарски?..
– спросил он со слабой надеждой.

– Кто вий сказать? Я не понимайт, - пролепетала барышня.

– Ох-ох… Простите, а я не владею олландским. Очень неловко вышло.

Барышня подула на красный пальчик, внимательно глядя на Дитриха. Ее глаза были голубыми и очень ясными, как родниковая вода. Поручик невольно вспомнил свою внешность: нос картошкой, блеклые глаза, мягкий подбородок… Даже странно, что такая, как она, села к такому, как он.

– Очень неловко, - повторил он, чувствуя, что краснеет.

И вдруг она сказала на очень сносным дангарском:

– У вас тревожное лицо, господин оккупант.

Не уловив до конца смысла сказанного, он оживился:

– Так вы все-таки говорите?..

– Я пошутила над вами. Это в моем стиле.

Ни тени шутки в ее голосе поручик не заметил. Как отвечать на такое, он не представлял.

– Амм… Меня зовут Дитрих фон Дорт.

– Орел… - сказала барышня, на миг подняв глаза к небу.
– А я Ольха.

Дитрих в жизни не слышал такого имени.

– Снова шутите, да?

– Хельга по-вашему.

– Ой, простите… Приятно познакомиться.

– Так что же вас встревожило, господин захватчик?

Ее взгляд был одновременно и пытливым, и лишенным интереса. Противоречие сбивало с толку. Дитрих не нашел для ответа ничего иного, кроме правды:

– Я сделал нечто очень плохое.

– О, еще бы! Пришли с войной в чужую страну!

Ему страстно захотелось чем-нибудь оправдаться. “Я не виноват, что родился безземельным орлом. Не я начал войну, я только выполняю приказы. На все воля Сеятеля...” Ничто из этого не показалось убедительным, и он промямлил:

– У вас тут хорошо. Чисто, музыка играет…

– Вам по душе Олландия?

– Да.

– Еще бы, она вам по душе! Было б совсем глупо – пролить столько крови и завладеть тем, что вам даже не нравится!

– Но я ничем не завладел. Получаю жалование, и только.

– Это не оправдывает вас, а выставляет глупым. Зачем же вы убиваете людей? Только ради жалования? Дешево же продаетесь!

Ее атака конфузила Дитриха, но в то же время доставляла болезненное удовольствие. Его душа нуждалась в том, чтобы кто-нибудь изобличил его грехи. Ему хотелось ответить перед лицом судьи более сурового, чем он сам.

– Жалование, действительно, невелико. Я всего лишь поручик… Но дело не в деньгах. У меня есть долг перед кайзером и отчизной.

– Вы – подневольный человек? Об этом речь?

– Я заложник долга чести.

Прозвучало слишком пафосно, Дитрих покраснел, а Ольха насмешливо искривила губы:

– Ах, бедный невольник! С каких пор титул “фон” дается рабам?

– Орлы не более свободны, чем камни. Камнями управляют их хозяева, орлами – честь. Да, я могу отставиться от службы, порою даже хочу этого. Но на что дальше жить? Клянчить деньги у богатых родичей? Найти жалкую работенку? Стать гувернером или кельнером, или приказчиком в магазине… Это же позор для орла! Стыдно будет смотреть в глаза людям!

– А убивать – не стыдно?

Это был самый острый вопрос. Единственно возможный ответ на него выставлял Дитриха злодеем. Именно потому хотелось ответить, испытать свои доводы на прочность. “Да, убийство – грех. Но я этого не выбирал! Сеятель сделал меня орлом, а орлы живут для войны и службы. Какой грех хуже – убить человека или нарушить божью волю?”

Он раскрыл рот для ответа, как тут заметил неприятность. Когда Ольха воздела руку в гневном жесте, кружевная манжета оказалась над чашкой и окунулась в чай.

– Сударыня, простите…

– За ваши грехи?

– Простите, у вас рукав намок.

Наморщив нос, она схватила салфетку и стала вытирать кружева. Желтизна, конечно, вьелась, салфетка не помогала. Личико Ольхи скривилось в детской досаде.

– Ай! Ну, я как всегда…

Дитрих испытал двоякое чувство. Он не получил желанного обличения и унижения. Ольха оказалась слишком слаба для праведного гнева, малая неловкость сбила ее в сторону.

Зато она была искренней и мягкой, очень трогательной в своей ранимости. У Дитриха потеплело на душе, говорить сразу стало легче.