Чтение онлайн

— Может, ты будешь садиста изображать? — успокоил я. — И вообще, еще неизвестно, захочет ли тебя немецкий дирижабль. Значит так. Кирыч: ты должен узнать состояние его счета, и расписание гастролей — в какой гостинице живет, где обедает, чем занимается вечером. Неплохо было бы втереться к нему в доверие и между делом присоветовать какой-нибудь гейский клуб.

— Лучше «Макаку». Там денег за вход не берут, — посоветовал Марк — знаток ночных заведений.

— А тебе, Маруся, жертвую последние двести рублей, — протянул я мятые купюры. — Купи что-нибудь для красоты.

— Даже на эпиляцию не хватит, — скривился Марк.

— Зато на резиновую шапочку для бассейна в самый раз, — сказал я. — Ею ты убьешь сразу трех зайцев. Во-первых, выделишься из толпы — главное правило для валютной проститутки, во-вторых, покажешь немчику готовность к водным процедурам — это бодряще подействует на его либидо, а в-третьих, скроешь плешь на голове.

Марк с воем понесся к зеркалу.

— Ну-ну, я пошутил, — сказал я в ответ на укоризненный взгляд Кирыча. — Не плешь, а слегка редеющие локоны.

Мое требование собрать информацию на потенциального жениха Кирыч воспринял так, будто я предложил ему за хлебом сходить. Его моральные принципы не перестают меня удивлять. С одной стороны, если бы оценки по поведению ставили до гробовой доски, то Кирыч и на тот свет отчалил бы перманентным «отличником». Окрестные старушки по неведомым мне причинам не чают в нем души. Каждый раз, когда мы выбираемся в город, как из-под земли вырастает Розочка, соседка-пенсионерка, и начинает терзать Кирыча дворовыми сплетнями и собственным анализом непростой политической ситуации. Кирыч согласно кивает головой, а мы с Марком нервно поглядываем на часы. Кассирша в мясном отделе при виде его светится, как юбилейный рубль, потому лишь, что каждый раз при встрече он говорит ей «спасибо». Но активное участие в исполнении христианских заповедей у Кирыча странным образом уживается с готовностью к грехопадению, при условии если в нем принимают участие близкие люди. Кирыч, конечно, не станет воровать кильку, как Марк, но и не спросит откуда на обед взялась жареная рыба.

Досье на гражданина Германии Ханса Шнитцлера он добыл уже на следующий день. В отделе безопасности даже не поинтересовались, зачем Кириллу Андреевичу секретная информация.

Содержимое пухлой папки говорило… нет… кричало, что этот шанс нам упускать нельзя.

— Раз-два-три-четыре… — Марк вполголоса считал нули из справки о состоянии банковского счета Ханса.

— Вилла на Лазурном берегу, — вслух прочел я лакомый кусок с другого листа.

— Не мешай! Я опять сбился, — недовольно произнес Марк. — Раз-два-три…

— Шале в швейцарских Альпах! — опять не утерпел я.

— Ты можешь помолчать. Я деньги считаю, — наставительно сказал Марк.

— Пока не твои, — отбрил я и продолжил еще громче. — Три машины, в том числе «Пэ-тэ Круизер» класса «люкс». Квартира в Париже.

— Маленькая, наверное, и от центра далеко. Придется мне до Эйфелевой башни на метро ехать, — с неожиданной злостью сказал Марк.

— Ни за что не поверю, что на такую роскошь еще никто не позарился? — засомневался я.

Кирыч без слов пододвинул еще один лист. Ксерокопия паспорта утверждала, что Ханс Шнитцлер родился в непростой для Германии, 1945-й, год. Холост. С фотографии на меня подозрительно смотрели синенькие пуговки — две крошечные дырочки в безбрежном море щек, незаметно переходивших в шею. С волосяным покровом у миллионера дела обстояли плохо: пара белесых локонов на висках и один на макушке. Лишь на подбородке герра Шнитцлера гнездилась довольно густая растительность. Кокетливая бородка-эспаньолка в сочетании с коротким носом модели «рыльце» делала марусиного «жениха» неотразимым: ни дать, ни взять небритая свинка. Таким мужеложцам легче живется на белом свете. Только слепой мог поинтересоваться, отчего это гражданин столь преклонных лет до сих пор не наделал кучу ребятишек.

Я разочарованно хмыкнул. Марк наверняка закатит истерику: «Да, я с таким за таз пельменей в голодный год не лягу!» — будет кричать он.

— Деньги тоже могут быть эротичны, — прочитал мои мысли Кирыч.

— Будем надеяться, что астролог нагадал Марусе счастье с гансиком, — вздохнул я.

Марк тем временем пребывал в блаженной прострации. Достаток, который грозил свалиться на марусины крашеные кудри, похоже, выбил его из колеи. Он смотрел в пустоту и беззвучно шевелил губами.

— Думает, куда мильоны тратить будет, — догадался Кирыч.

— Люди гибнут за металл, — сказал я. — Марк! Прежде, чем тратить деньги, нужно их заработать. Ау! Ты меня слышишь?

Марк витал в облаках. Наверное, вообразил себя разодетым в пух и перья, в обнимку с открыточным красавцем. Я хотел было показать ему фотографию «жениха», но побоялся, что крушение мечты плохо отразится на марусиной красе. У меня бы тоже был бледный вид, если бы импозантный господин обернулся свинкой-блондинкой.

— Запоминай, — давал я Марку последние наставления, — «Энтшульдиген зи битте, хабен зи фойер?».

Мы второй час отирались в «Макаке». Бармен с обезьяньей мордой на футболке уже начал на нас подозрительно коситься.

— Хотите что-нибудь выпить? — предпринял юноша еще одну попытку.

Мы хотели, но рассчитывать на гипотетическую щедрость немца, которого мы еще ни разу не видели, было рискованно. Возле барной стойки находиться было уже неприлично, поэтому мы отошли поближе к танцплощадке.

— Какое фойе? Нет здесь никакого фойе, здесь даже толком потанцевать негде, — вернулся Марк к моим поучениям и кивнул на людей, утрамбованных как кильки в банке.

— «Фойер» — значит «огонь», — пояснил я. — Это ты у него спичек просишь. Он, конечно, удивится, откуда у жителя среднерусской возвышенности такой безупречный немецкий, а ты ему скажешь…

— Я не курю… — прервал Марк полет моей фантазии.

— Тогда придумай другой способ познакомиться? — рассердился я. — Завались перед Гансом в припадке эпилепсии. Правда, в этом случае ты можешь рассчитывать только на милостыню.

— Значит про «фойе» спросить? — перебил меня Марк.

— Да, — успокоился я, поняв, что бунт погашен в зародыше. — А потом ты ему скажешь, что у тебя бабка из немцев: «Дас ист эринерунг фон майне ома».

Увлекшись сочинением немецкой фразы, я не заметил, что Марк смотрит куда-то мимо меня.

— Да, ты ему скажешь: «Зи вар дойче унд их кан айн бисхен дойч шпрехен», — продолжил я. — Потом будто бы случайно я окажусь рядом и удивлюсь, что здесь, в этом гнезде разврата, звучит божественная немецкая речь. Дальше можешь говорить о своей неземной любви по-русски.

— Весит, наверное, тонну, — вдруг толкнул меня Марк в бок.

Я оглянулся. В зал вплыл огромный человечище. Рядом с ним даже здоровяк Кирыч показался бы лилипутом. Джинсовой ткани, которая туго обтягивала слоновий круп, вполне хватило бы на десятиместную палатку. Бородку клинышком и вздернутый нос я уже где-то видел. Я со значением посмотрел на Марка.

— Он?! Я не пойду! Я боюсь. У меня живот болит, — заблеял Марк и дернулся в сторону.

Я зашипел:

— Или сейчас ты демонстрируешь голливудский оскал и широту русской души, или на склоне лет встречаешь свою смерть в богадельне.

— Не-е-ет! — замотал головой он.

Пока мы препирались, случилось чудо. Немец умудрился без остатка раствориться в толпе. «Не может быть! — захлопал я глазами. — Как такая груда сала может бесследно исчезнуть?». Я огляделся. Бородатые дирижабли на горизонте не замечались.