Чтение онлайн

"Перестроились", что тут скажешь. А заново перестроиться ты не успел. Сам то, может быть, и успел, но перестроить других не смог. Это Гитлер все успел – не ты.

Лишь полтора месяца назад, пятого мая, хоть что-то сказал о предстоящей войне и ее конфигурации. В своем последнем тосте на встрече с выпускниками военных академий:

"…Мирная политика дело хорошее. Мы до поры до времени проводили линию на оборону – до тех пор, пока не перевооружили нашу армию, не снабдили армию современными средствами борьбы.

А теперь, когда мы армию реконструировали, насытили техникой для современного боя, когда мы стали сильны, – теперь надо переходить от обороны к нападению.…

Главная угроза идет сейчас от Германии. Спасти Родину мы можем только лишь победой над Германией. Поэтому я предлагаю выпить за войну, за наше наступление в войне, за нашу победу в этой войне. Да здравствует активная наступательная политика Советского государства!"

Ни этот тост, ни предшествующая тосту речь не транслировались и даже не стенографировались, но свидетелей было несколько сотен – столы для банкета стояли аж в пяти залах. И их, слушателей, не предупреждали о секретности, напротив, я в своей речи всячески настраивал их на распространение этих мыслей. И органы (в высоких звеньях) были предупреждены: нельзя чинить "академикам" препятствий – если у кого то из "трансляторов" появлялись проблемы с местными особистами, они снимались окриком из Москвы.

А Жданову, моему заместителю по партии (моему Гессу, – усмехнулся Сталин) указания изменить пропагандистскую работу я дал даже раньше чем военным, пусть на несколько часов, но – раньше. Собственно, на Жданове я свои мысли и обкатал: сперва с ним поговорил, а потом – с военными. Жданов-то все понял и начал пропагандировать "сталинскую стратегию перехода от пассивной политике к наступательной", одно за другим совещания в ЦК провел, тезис "всей партийно-воспитательной политике необходимо придать боевой, наступательный характер" на этих совещаниях выработал и стал проводить его в жизнь Но не успел, сам жаловался на партийный аппарат: "Улита едет". Собственно, моим ближайшим соратникам смена политики должна была стать очевидна, как только Жданов стал вторым (де-факто) секретарем ЦК: как-никак единственный человек, смевший сомневаться при самом товарище Сталине в невозможности нападения Германии на СССР.

А вот у военных с пониманием какие-то проблемы. Десять дней с даты того выступления прошло, а они уже свои "Соображения по плану стратегического развертывания Вооруженных сил Советского Союза" тащат. Где все "быть может и умно, да больно непонятно" (спасибо, Миша, за фразу). Непонятно: они что, в мою речь не вслушивались? Что им, генштабистам, не была видна преувеличенная товарищем Сталиным оценка возможностей Красной армии? Моя ложь про триста боеготовых советских дивизий, из которых треть – механизированы? А две трети из механизированных – танковые? Все это для Гитлера (чтоб боялся), для выпускников академии (чтобы не боялись), "моменты" же знают реальные возможности армии лучше, чем "вождь и учитель". А они – один удар на Краков, второй – на Варшаву, остальные – в активной обороне…. То ли наследники "великой" русской военной мысли образца тысяча девятьсот тринадцатого года, то ли пруссаки в краснозвездных мундирах: die erste Kolonne marschiert, die zweite Kolonne marschiert… Без бензина, вспомогательной техники, средств связи, полной укомплектованности личным составом marschiert… Прогнулись. Пусть прогибаются, "соображатели": товарищ Сталин не стал их тогда ругать – просто оставил документ без последствий85.

Год еще был нужен, год. И мы многое б успели за этот год – как успели за предыдущие два. Все в основном было сделано: и армия увеличена в три раза, и боевой техники у этой армии больше, чем у вермахта, и образованность командиров возросла. Но нужен был год на шлифовку, на полную механизацию, на мелочи всякие нужные, на пропаганду ту же. Не я сказал, Наполеон: на войне моральный фактор относится к материальному как три к одному.

А ведь я верил, что хотя бы год у меня есть – ведь ни с кем Гитлер не начинал войны без предупреждения. Тот же чехословацкий вопрос длился больше года, Польшу он предупредил за три месяца, на Францию напал почти через год после официального начала войны. Опять же, провокации устраивал: прежде чем начать войну с той же Польшей, переодел в польскую военную форму своих уголовников, дал им, дуракам, приказ захватить радиостанцию на немецкой территории, а когда, после выполнения приказа, их уничтожили немецкие пограничники, представил трупы "мировой общественности". Мол, смотрите – не я первым начал.

А с нами все по-другому – ни предупреждения, ни серьезных провокаций. Нет, провокации, конечно, были – те же нарушения границы немецкими самолетами, обстрелы наших пограничников – но это так, мелочевка, не серьезно. Значит, выделяет он нас из этой серой массы, боится хоть чуть-чуть.

Бойся. Я тебя не боюсь. Или боюсь?

Нет, мне никогда не нравился Гитлер. Никому я не говорил о нем добрых слов, не распространялся об эффективности его действий. У меня не найти таких цитат про фюрера: "Он не только восстановил положение своей страны, но даже в очень большой степени изменил результаты первой мировой войны.,. Что бы ни подумали об этих усилиях, они, безусловно, находятся в ряду наиболее выдающихся достижений в истории человечества." Да и найти Гитлера в моем списке "Великих современников86" также невозможно – впрочем, отсутствует такой список. Нет сейчас великих – за одним исключением, разве что. И не я это исключение. Но....

Сталин вспомнил еше одну фразу британца, произнесенную (не написанную а именно произнесенную – с парламентской трибуны) в том же тридцать пятом: "Если бы моя страна потерпела поражение, я надеюсь, что мы должны были бы найти такого же великолепного лидера, который возродил бы нашу отвагу и возвратил нам наше место среди народов".

Легко ему рассуждать: если не его – моя! – страна потерпит поражение, то не придется никому искать "великолепного лидера", не даст нам фюрер такой возможности. Так что придется самому быть "великолепным".»

Шесть лет назад Сталину не очень понравились эти самые "Великие современники" (в том числе зияющим отсутствием его имени), но книгу он прочел внимательно и запомнил многое. В том числе такую фразу:

"Хотя никакие последующие политические действия не могут заставить забыть неправильные деяния, история полна примерами, когда люди, добившиеся власти при помощи суровых, жестоких и даже устрашающих методов, тем не менее, если их жизнь рассматривается в целом, расцениваются как великие фигуры, деятельность которых обогатила историю человечества. Так может быть и с Гитлером"

«И со Сталиным», – добавил он в 35-м. «Но если победишь», – добавил он сейчас.

«Собственно, ничего нового Черчилль не сказал, разве что привязал к современности древнее "Нет человека праведного на земле, который делал бы добро и не грешил бы87". Да и Гитлер в своей книжке ничего нового тоже не сказал.»

Сталин взял со стола слегка потрепанный томик "Майн Кампф", изданный для высшего руководства в начале тридцатых, открыл ее в самом конце (на загнутой странице десятой главы) и зачитал подчеркнутый цветным карандашом текст:

" Эти господа исходили из того правильного расчета, что чем чудовищнее солжешь, тем скорей тебе поверят. Рядовые люди скорее верят большой лжи, нежели маленькой. Это соответствует их примитивной душе. Они знают, что в малом они и сами способны солгать, ну а уж очень сильно солгать они, пожалуй, постесняются. Большая ложь даже просто не придет им в голову. Вот почему масса не может себе представить, чтобы и другие были способны на слишком уж чудовищную ложь, на слишком уж бессовестное извращение фактов. И даже когда им разъяснят, что дело идет о лжи чудовищных размеров, они все еще будут продолжать сомневаться и склонны будут считать, что вероятно все-таки здесь есть доля истины. Вот почему виртуозы лжи и целые партии, построенные исключительно на лжи, всегда прибегают именно к этому методу. Лжецы эти прекрасно знают это свойство массы. Солги только посильней – что-нибудь от твоей лжи да останется."

Ну, разве что это. Хотя и здесь новым является не само высказывание – его публичный характер. Да Гитлер, впрочем, и не претендует на авторство, авторы – "эти господа88", он лишь выносит вердикт: "правильный расчет".»

Когда вышел "Майн Кампф" Сталину не были интересены ни книга, ни ее автор. Желание ознакомиться с гитлеровским опусом не появилось у него даже после взлета Гитлера: ни тогда, когда он стал одним из самых заметных и перспективных немецких политиков, ни тогда, когда он эти свои перспективы реализовал. "Фашистскую библию" вождь взял в руки лет через шесть после прихода Гитлера к высшей власти: