Чтение онлайн

"… на улице нельзя обнаружить каких-либо признаков нужды. Все выглядят прекрасно."

"…русским удалось сделать за 7 лет столько же, сколько Америке за 40."

"В советской практике планирования больше всех поражает смелость в принятии решений и упорство в их осуществлении. "

«А как он о Тухачевском: "Сталин избавился от своего корсиканца." Наблюдательный – многое наблюдал и многое видел. Потому что под правильным углом смотрел:

"обвиняемые говорят правду, признавая свою вину в совершении тяжких преступлений. "

"заговор существовал и подсудимые виновны. Они с юных лет вели подпольную борьбу, многие годы провели за границей и психологически предрасположены к заговорщической деятельности. "

Ну ладно, результаты индустриализации-коллективизации мог не увидеть только слепой (хотя слепых среди дипломатов больше, чем в глазной клинике), а поверить в то, что пытка может превратить подсудимого в великого актера, способен только идиот… Но Дэвис заметил и нечто большее, то, что не видит даже мое окружение: "Правительство отказалось от многих коммунистических принципов". Это лишь заголовок записи, а уж текст:

"Советское правительство отказалось, в силу необходимости, от многих своих коммунистических принципов. Идея "бесклассового" общества разрушалась и продолжает разрушаться на практике. Само правительство представляет собой бюрократию со всеми признаками класса: особые привилегии, лучшие условия жизни и т.п. Повсюду сверху донизу видны признаки классов. Писатели, художники, даже руководители джаз-ансамблей получают высокую компенсацию за свой труд и пользуются правами, которые дают деньги в виде роскоши и удобств.

В промышленности классы развиваются на основе принципа более высокой оплаты за более производительный труд. Видимо, коммунисты-теоретики, столкнувшись с реальностью, были вынуждены учитывать особенности человеческой психологии: личный интерес и награда за труд. "Бескорыстная" система производства, как выяснилось, ведет к застою.

Даже в армии былая идея братства офицеров и рядовых с ее простотой была заменена званиями, аксельбантами, эполетами, наградами и красивой формой, которые отличают один класс от другого.

Еще одним удивительным свидетельством отхода от старых коммунистических идеалов стало отношение руководства к вопросам семьи, развода, материнства, отечества и патриотизма. Идея мирового пролетариата и мировой революции отложена в сторону, чтобы освободить место для идеи националистической России. Для утверждения националистических принципов подключены огромные пропагандистские силы."

Еще какие силы. Лучшие. Только не пропаганда это, не агитация – результат труда людей с убеждениями. Своими убеждениями. Конечно, родившимися не на пустом месте и не без моего участия. Опять же, у людей, мной отобранных и обласканных.

Один Союз писателей чего стоит. Сколько ты времени на него положил? Личного времени – все эти встречи с поэтами и прозаиками у Горького, все это общение с самим Горьким, попытки примирить врагов и обрести друзей… И ведь ты его создал, этот Союз: своими методами, но их руками. Хотя, три последних слова – лишние: твои методы – значит, чужие руки.

Правда, была здесь и методическая особенность, эдакий нигилизм. Несвойственный тебе нигилизм. Сперва, как по совету тургеневского Базарова, место расчистил – РАПП ликвидировал, затем дал писателям два года пожить без собственной организации и лишь потом позволил им ее создать. Проявить, так сказать, разумную инициативу. Разумную: не зря ж ты два года с ними нянчился – ел, пил, тосты говорил.

Хотя, почему два года – целых девять лет ты выстраивал свою систему работы с писателями. В тридцать четвертом ты лишь завершил то, что начал в двадцать пятом. Когда своей рукой вписал в "литературное решение"114 указание "вместо разрушительной задачи ставится теперь задача положительного строительства, в которое под руководством пролетариата должны вовлекаться все более широкие слои общества". Хотя, о каком твоем указании могла идти тогда речь? Нет, ты, "секретаришка", просто добавил что-то свое в решение партии, тебе тогда неподвластной. И смог сохранить в тексте важные для тебя слова – про необходимость "поставить на службу революции техническую и всякую иную интеллигенцию" и про "величайший такт, осторожность, терпимость по отношению ко всем тем литературным прослойкам, которые могут пойти с пролетариатом". А также весьма полезные оценки реальной деятельности тогдашних организаторов писательского дела: "тон литературной команды", "казенно-бюрократические псевдорешения", и, особо, "барство в литературе". Что может быть для "пролетария" страшнее обвинения в барстве? Разве что оценка его собственного творчества как "макулатуры и отсебятины".

Сталин с удовольствием вспомнил, как в 30-е годы рапповец Киршон поинтересовался его мнением о спектакле "Хлеб".

– Не помню такого спектакля.

– Как же, Иосиф Виссарионович , вы же его вчера смотрели? Мне, как автору этой пьесы очень важно знать ваше мнение.

– Все равно, не помню. В 13 лет я смотрел спектакль Шиллера "Коварство и любовь" – помню. А вот спектакль "Хлеб" не помню.

«В 30-е ты уже мог себе позволить публично оценивать конкретных людей и конкретные произведения. Это в двадцать пятом были только намеки – РАПП с его видными представителями ни в том решении, ни в твоих выступлениях даже не упоминался. Зато в тридцать втором ты уже мог позволить себе открыть карты и разогнать эту ассоциацию вместе с ей подобными – почти две сотни этих псевдомарксистских структур сидело на шее нескольких десятков владеющих пером людей. С ума сойти! Нет, действительно, была "опасность превращения этих 173 организаций из средства наибольшей мобилизации советских писателей и художников вокруг задач социалистического строительства в средство культивирования кружковой замкнутости". Посему и ликвидировали мы РАПП с прочими "раппообразными", предложив "объединить всех писателей, поддерживающих платформу Советской власти и стремящихся участвовать в социалистическом строительстве, в единый союз советских писателей".

И проект нового решения115 ты правил куда серьезнее, чем тот, что был в двадцать пятом – одной фразой не ограничился. Не только по мелочи – по сути правил. Заменил "стоящих за политику советской власти" на куда более мягкое "поддерживающих платформу Советской власти", оставил "сочувствующих социалистическому строительству", но убрал продолжение – "и готовых его поддержать". А, самое главное, вычеркнул дополнение "действительно" к словосочетанию "советские писатели и художники": хотели, небось, мои присные сохранить за собой право определять: кто там действительно советский, а кто – притворяется. Фигушки, не им это решать – это моя обязанность. И право… Раз печатается в СССР – значит советский, раз не печатается – значит… Да что угодно значит, что мне угодно, то и значит…

И все два года, что жили писатели без своей организации, ты не вылезал из квартиры Горького, постоянно общаясь что с "пролетарскими" литераторами, что с обычными. Направлял, побуждал, объяснял, уточнял.

Они не знали, что тебе нравится, что – нет. Вот, Бабель, например, пытался обратить на себя внимание рассказом о своей встрече с Шаляпиным. Мол, какой он, Бабель, хороший, пытался уговорить певца вернуться в СССР, и какой Шаляпин плохой – отказался. По меркантильным соображениям отказался: "Большевики отняли у меня дом и автомобиль. Что мне делать в России?" Дескать, давайте, товарищ Сталин, вместе осудим этого невозвращенца. А я ему: "Мы, большевики, строим дома, наш автозавод начал выпускать автомобили. А Шаляпин всё равно гордость и голос народа". Приятно было глядеть на этого угодливого "конармейца": провалиться сквозь землю был готов, сам понял, что не угодил, а угодил… Куда не надо, угодил.

Но и среди "пролетариев" были приличные люди – Катаев, например. Сын священника, ученик Бунина, в германскую войну – то ли прапорщик, то ли подпоручик, два георгиевских креста. Непонятно, правда, кем был в Гражданскую: что воевал – известно, а вот на чьей стороне… Хотя есть информация, что в одесской ЧК по белогвардейскому делу сидел и уцелел лишь по случайности. А в тридцатые уцелел уже не по воле случая – по моей воле. Сам, наверное, до сих удивляется – и старое дело не подняли, и нового не завели. А ведь хватало доносов, публичных в том числе. Но ты все ему простил: за четыре строчки, что ли? Что, вспоминал их, когда боролся со сторонничками?