Чтение онлайн

"Так что ж! Неужели же силы,

Чтоб снять этот тягостный гнет,

Чтоб сгинули все юдофилы,

Россия в себе не найдет?"

Еще в гимназии написано. Да, потом поменял свои убеждения, но ему, пожалуй, всегда удавалось органично совместить старую любовь к "черной сотне" с приятием новых советских идей. Союз русского народа с Советским Союзом. Старое членство с новым гражданством. Друзей-евреев с антисемитизмом.

Такие вот "пролетарии" были в РАППе. Умеющие и себя сохранить, и власти помочь. Не только Катаев – хватало и других полезных рапповцев, Сурков116 например. Правильно он на первом съезде писателей сказал: "не за горами то время, когда стихи со страниц толстых журналов должны будут переместиться на страницы фронтовых газет и дивизионных полевых многотиражек". Наступило это время. И есть кому стихи писать. Да и многие старые сгодятся – стихи, повести, романы, фильмы. Есть организация, есть в ней люди – мои единомышленники. Два года я их отбирал и они сами себя отбирали. Отсеивали лишних.

А тогда я добродушно мирил всех со всеми, радуясь каждой своей неудаче. Вот, например, предложил помириться Фадееву с Авербахом: Фадеев руку протянул, а Авербах убрал свою за спину. Никому не понравилось – только мне. Я даже пошутил – с серьезным видом, как и положено: мол у Фадеева "совсем нет характера. Зато он есть у Авербаха. Он может постоять за себя." Можно было, конечно, усилить шутку, добавить – "у стенки", или заменить "постоять" на "посидеть", но это слишком примитивно. И не смешно.

В итоге новая парадигма появилась. Или парадигмы. Не попутчики – "пролетарии", а воспитанные – невоспитанные. Писатели – не писатели. Талантливые – бездарные. Катаев рядом с Шолоховым, Киршон – с Авербахом, Горький – над схваткой, в небеси, а Ставский117 – внизу, посередке между спорящими. Не писатель – организатор, такие тоже нужны. Я даже специальное заседание Политбюро провел, дал этим рапповцем высказаться, сам меньше них говорил. Все демократично, правильно. И уважительно.

Как я их уважил, обласкал даже – "инженерами человеческих душ" назвал. Правда, не на Политбюро – в преддверии, на квартире Горького, двадцать шестого октября двадцать шестого года. Можно сказать, историческая дата, потому и помню. Именно в тот вечер я сформулировал суть их главного метода:

"Художник должен правдиво показать жизнь. А если он будет правдиво показывать нашу жизнь, то в ней он не может не заметить, не показать того, что ведёт её к социализму. Это и будет социалистический реализм".

А также пообещал этим "инженерам" материальную базу для реализации метода – литературный институт, писательский городок с гостиницей, столовой, библиотекой… А где городок, там и дачи, пруды с лебедями: догадались, небось, товарищи литераторы? И от радости некоторые перестали за языком следить.

Один сибирячок, Зазубрин кажется, стал меня хвалить-нахваливать, дескать "ходите в простых брюках и в простом костюме, у вас рябина на лице, но при вашей скромности и неброскости вы великий человек". Писатель называется, он бы еще про мою больную руку сказал, да про волосы рыжие, а к "неброскости" еще и "убогость" добавил. Но мало ему этого "комплимента", он еще меня стал с Муссолини сравнивать – мол у того есть "условный рефлекс на величие", а у меня нет. А поэтому не нужно рисовать меня "как членов царской фамилии, с поднятыми плечами"… Нет, он сам хоть понимал, что говорит? Какой такой "условный рефлекс на величие"? У меня один рефлекс – на дурака. Не условный – безусловный. Но он это вряд ли понял – даже когда у стенки встал118. Со связанными за спиной руками, а потому и поднятыми плечами.

Не надо иметь талант, чтоб понимать неуместность таких слов! Даже Павленко, не бог весть какой литератор, сразу заметил своему соседу: "Вот и позови нашего брата. Бред!". Не талантливый, но – понимающий.... И поэтому до сих пор пьесы пишет, даже один хороший фильм по его сценарию поставили – "Александр Невский". Он за него мою премию получил, и не простую – первой степени. Вместе с Эйзенштейном, Черкасовым, Абрикосовым.»

Сталин помнил список лауреатов своей премии 1941 года. Первый список, поэтому попасть в него можно было не только за прошлогодние заслуги, но и за достижения последних 6-7 лет. Хоть проект списка готовил специальный комитет, решения выносил он лично.

«Еще бы – первый раз, все-таки. Да и деньги не государственные – свои, кровные, гонорары за зарубежные издания моих трудов. Самая конвертируемая русская литература – сочинения товарища Сталина. Поэтому и премия – Сталинская.

В итоге – двенадцать разделов119 (от А до М), только первых премий четыре десятка, а лауреатов по памяти не сосчитаешь: и по десять человек на одну премию приходилось, и по одному.

Хотя, никто не в обиде: сто тысяч рублей, даже если на десять поделить – все равно большие деньги. Я таких и в руках не держал – ни ста тысяч, ни десяти. Директора заводов со стахановцами по две тысячи рублей в месяц получают, а тут…

Так что все были довольны: я – в первую очередь. Товарищ Сталин и сейчас этими списками доволен: это же его ума результат – сбалансированность.

Вот, например, в кинематографе было десять первых премий и шестнадцать фильмов-лауреатов. Один – про современность, две комедии, два национальных, семь революционных и четыре исторических120. Кто бы мог подумать еще семь лет назад, что за исторические фильмы будут премии вручать? Что их вообще будут ставить – ведь тогда даже в школе историю не проходили?! И уж каким воображением нужно было обладать, чтоб представить, что цари да князья в советских фильмах будут выглядеть положительными персонажами? Невский, Петр, Суворов, Пожарский – положительные герои? Да, то же самое, но без знака вопроса.

Не все таким воображением обладали, мягко скажем, не все. Да не только воображением – соображением. Взять Бедного, хотя бы. До середины тридцатых нес всякую чушь про русскую историю, публично нес, то – в стихах, то – в доносах. Писал нам, например, что памятник Минину и Пожарскому нужно выбросить, а их самих – забыть. Я его тогда назвал "Иваном, не помнящим своего родства" и добавил, что "историю мы выбрасывать не можем…" Про то, что его, Бедного, мы выбросим без всякой жалости, я ему, правда, не сообщил, но он и сам мог догадаться. Благо я еще в тридцатом ему писал (писал – не говорил!), что все его последние произведения,– это "клевета на СССР, на его прошлое, на его настоящее…" Но он, дурак, небось, по-прежнему считал, что "Россия в прошлом представляла сосуд мерзости и запустения, что лень и стремление сидеть на печке является чуть ли не национальной чертой русских вообще". И думал, что это можно делать публично: осмеять, например, в своем дурацком либретто крещение Руси. И не в двадцатые, при иудушке Троцком, а в тридцать шестом, при товарище Сталине! Не получилось: его опера "Богатыри" вылетела с репертуара, а сам он – из партии.

И никогда его произведения не окажутся в списке лауреатов моей премии. Не место его опусам рядом с "Петром" Толстого, "Севастопольской страдой" Сергеева-Ценского и "Тихим Доном" Шолохова. Короткий, кстати, у литераторов список получился. И не сбалансированный совсем: два исторических романа и один – контрреволюционный. Ничего веселого, современного и революционно-военного. Что ж, нет у меня других писателей, да и кино поважнее литературы будет. Не только потому, что так Ильич считал (он ведь еще и про цирк говорил)… Нет, книжки да статьи можно и в войну печатать, это со съемками в войну могут быть трудности. Значит, запас фильмов нужен.