Чтение онлайн

Хотя, конечно, не могли не интересоваться тем, что касалось их собственной шкуры. И не могли не увидеть, как готовился начать кадровую чистку "нейтральный" нарком. И как помогает ему в этом вчерашний троцкист Бубнов105, ставший начальником Политуправления РККА. Уже не креатура Троцкого, а его, Сталина, креатура, Буденным предложенная. И, небось, окончательно все поняли, когда с подачи Фрунзе на пост зам наркома был назначен Котовский. Его, Сталина, друг, соратник и единомышленник.

А потому: сперва – Котовского, затем – Фрунзе, а на сладенькое – Сталина. Сперва – политически, затем – физически.... Но не удалось им реализовать свой замысел полностью, не по зубам я им оказался. Только нагадить удалось. Правда, по крупному нагадить.

Да, я смог поставить во главе армии Ворошилова. Но не на три поста – на один. И не факт, что на самый важный: нарком непосредственно армией не руководит, он это делает через Генштаб, который пришлось отдать Тухачевскому. А кадры подбирает через единственную тогда академию. Получившую имя Фрунзе, но оказавшуюся в руках не его, Фрунзе, ученика, а в руках сподвижника Троцкого, лесника-недоучки106. Большого специалиста по подавлению восстаний, взятию заложников, публичным расстрелам… Тот еще знаток военного дела, но – неколебимый борец за дело мировой революции.

Всех их в тридцать седьмом к стенке поставили: и Тухачевского, и Эйдемана, и прочих Якиров-Уборевичей… А потом и других – Блюхеров, Корков, того же Бубнова – для порядка. Лишь в тридцать восьмом появилась возможность заняться армией всерьез. Двенадцать потерянных лет – вот чем была для страны смерть Фрунзе.

А в личном плане… Он мог мне и другом стать, уж больно похожи наши биографии. Соратнички этого никогда не понимали, они все больше на классовое происхождение смотрели. Что им с того, что этот человек все дореволюционные годы в России боевыми организациями командовал: сам стрелял, в него стреляли, каторги, одиночные камеры, смертный приговор… Что у такого может быть общего с жившими без риска соратничками? Кроме партбилета, конечно? А вот со мной, чрез строй прошедшим, с Котовским… Я это понимал еще до назначения Фрунзе, они и перед смертью вряд ли что-то поняли.

Cui prodest? Всем prodest, кроме меня. Но все равно на меня эти смерти пытаются свалить: и смерть Фрунзе, и смерть Котовского, и смерть Кирова. Умри сейчас Ворошилов – значит, и это я организовал. Почему я? А кто ж еще! Я ведь псих…. Многие так считают, даже Микоян и то в узком кругу говорит: с конца тридцатых Сталин – "совершенно изменившийся человек: до предела подозрительный, безжалостный и страшно самоуверенный. О себе нередко говорит уже в третьем лице. По-моему, он просто спятил." Смешной человек: если б я спятил, ты бы сейчас не жил. Но живешь – значит есть остатки разума у твоего начальника.

Правда, я не просто псих, я – особый псих, параноик, этот диагноз мне сам Бехтерев поставил. Мне об этом, конечно, не сообщил, но трепался о моей паранойе на каждом шагу. Он вообще много каких диагнозов поставил: Ленину, например, сифилис мозга… И ему в двадцать седьмом диагноз поставили – отравление консервами. Небось, мои присные в эти консервы яду подсыпали… Например, его вторая жена, племянница Ягоды. По моему приказу, конечно: то ли за себя я обиделся, то ли за своего учителя.»

Когда Сталину доложили о поставленном ему диагнозе, он не преминул полистать кое-какую литературу ("словари всякие", раздел "щ6" из его библиотечного классификатора) и имел определенное представление о психиатрии:

«А что – действительно параноик. Оба симптома налицо: "необоснованное недоверие к окружающим и повышенная восприимчивость". Интересно, как эти психиатры определяют: обосновано недоверие или нет? И относительно кого или чего повышена моя восприимчивость? Откуда им это может быть известно? С чего они взяли, что мы, большевики – одна команда, что у нас общие цели, задачи, идеалы, все – общее? Что никто из нас не рвется к высшей власти, и, следовательно, доверяет другим большевикам во всем и не ждет от них пакостей – крупных и мелких? Нет, это кто псих: реалист, понимающий чужую психологию, или идеалист, видящий в людях только себе подобных и не верящий в то, что кто-то здоровый может бороться за власть, не брезгуя ничем? Какие книжки в детстве эти психиатры читали? И какие в юности? Они вообще хоть что-то читали кроме собственных трудов? Где содержатся подобные определения:

"Психическое нарушение характеризуется подозрительностью и хорошо обоснованной системой сверхценных идей, приобретающих при чрезмерной выраженности характер бреда. Эта система обычно не меняется; она была бы совершенно логична, если бы исходные патологические идеи были правильны."

То есть, вся проблема в исходных идеях. Стало быть, идея власти как самоценности, или хотя бы как ценного инструмента для реализации своих целей, по их определению – патологическая. Люди без воображения … Люди без кругозора…. Нет, чья это цитата, скажите, господа ученые?

"Люди без воображения не могут не только представить себе, но и поверить на слово, что есть другой соблазн, сильнейший, чем все соблазны мира, – соблазн власти. Ради власти совершались самые ужасные преступления, и это о власти сказано, что она подобна морской воде: чем ее больше пить, тем больше хочется пить"107

Молчите? Не удосужились прочесть? Не согласны? Тогда хоть сделайте вывод, обусловленный вашей безграмотностью, а потому для вас естественный: во власти находятся либо параноики, либо – случайные люди. Это, по крайней мере, логично. А раз вы, психиатры, такого вывода не сделали, позвольте мне самому поставить вам диагноз. Очевидный диагноз – шизофрения. Один из вами же описанных симптомов которой (даже название помню – "когнитивный диссонанс") налицо. Налицо те самые "затруднения с рациональным познанием мира, с восприятием, обработкой и анализом информации". Равно как и "проблемы с построением и осуществлением программы действий".

У меня этих проблем не было. Я знал и что делать, и как делать. И не стеснялся об этом говорить:

"Быть вождем-организатором – это значит, во-первых, знать работников, уметь схватывать их достоинства и недостатки, во-вторых, уметь расставить работников…"

Двадцать четвертый год, можно сказать, ответ на слова Учителя:

"Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть, и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью".

Сможет, Владимир Ильич, сможет. Смог. По крайней мере, до войны вполне справлялся. И был не просто "достаточно осторожен" – был предельно осторожен. Все делал не просто чужими руками – совсем чужими. Сперва стал чистить партию (от ваших, товарищ Ленин, соратников, вы уж извините) руками Ягоды, затем – руками Ежова, и лишь когда решил остановиться (в массовом, конечно, плане), поставил над НКВД своего – Берию. "Освободителя" Берию.

И армию пытался очистить с помощью чужих – Фрунзе и Бубнова. Но тогда не удалось, по крайней мере, не сразу удалось. Все пришлось делать поэтапно, шаг за шагом. Сперва ЦК, затем ЧК, и лишь в конце – РККА.

И все из-за осторожности, моей осторожности. Не мог же я дать указание "чужим" Ягоде да Ежову (не говоря уже о Менжинском-Дзержинском) убрать от власти всю эту сволочь, что думала не о стране, а о мировой революции? Всех, кто видел в России лишь плацдарм для победы коммунизма во всем мире? Нет, не мог я дать такое указание, более того, я и от идеи мировой революции не мог публично отказаться. Да и зачем – ведь как удобно объяснять свою политику (внешнюю, в первую очередь) не державными интересами, а идеями Маркса?