Чтение онлайн

Всех писем Якова Михайловича я, конечно, не помню, но у меня ясно сохранилось в памяти письмо, в котором он писал, что занят чтением переписки Герцена и Огарева и что, читая эти письма, он ясно представляет себе тогдашние времена. К этому он добавлял, что вот теперь, получая письма товарищей, он должен их уничтожать, и вследствие этой печальной необходимости для будущих поколений не сохранятся документы, характеризующие эпоху. Я. М. Свердлов не мог сохранять письма, так как они являлись бы материалом, обвиняющим корреспондента. Мы не были гарантированы от обысков. Они часто бывали у ссыльных.

Один такой обыск был, например, у меня в конце августа или начале сентября 1916 г. Вечером, как раз, когда я сидела за перепиской какой-то статьи из «Социал-демократа», ко мне нагрянула полиция. Я успела набросить на бумаги свою шаль и открыла дверь, а затем мне удалось незаметно сесть на газету, а шаль я накинула на плечи. Кое-какой материал у меня был спрятан в шкатулке с двойным дном, и в общем обыск не дал ничего.

Переписка, которая тогда велась, имела огромное значение для нас. Это были своего рода партийные директивы, и ими руководствовались ссыльные Иркутской и Енисейской губерний. Переписка эта давала нам большое удовлетворение, так как чувствовалось, что партийные связи не прерываются, что дело растет, что настроение крепнет.

В сентябре 1916 г., откопав статью закона, согласно которой ссыльнопоселенец, отбыв некоторый срок ссылки, имел право на «отпуск» к престарелым родителям в Европейскую Россию, я уехала на 4 месяца в Петербург. Товарищи не верили, когда я нашла эту статью, и смеялись над моими «юридическими» изысканиями, но, убедившись на практике, что я права, последовали моему примеру. Так, например, уехал к своей матери в Киев В. А. Ватин (Быстрянский).

Поездка из Красноярска до Петербурга навсегда осталась у меня в памяти. Все вагоны третьего класса были переполнены солдатами-сибиряками, возвращавшимися из отпуска на фронт. По подсчету одного из солдат, нас в вагоне было 175 человек, вместо обычных 40. Как-то при смене поездной бригады кондуктор, хотевший было проверить пассажиров, пройдя кое-как одно отделение, махнул рукой, отдал свой фонарь (дело было под вечер) в руки кому-то из пассажиров, чтобы иметь возможность повернуться, и вылез с трудом на площадку.

Из осторожности я долго не говорила солдатам, что я политическая ссыльная, хотя отношения с самого начала были очень дружественные. Навсегда остались у меня в памяти беседы с солдатами. В них выявлялось настроение не только того солдата, с которым шла беседа, но и той части, в которой он служил. Охоты воевать не было ни у кого. Все были уверены в поражении России, но ехали они все же на фронт, так как дисциплина еще не была окончательно подорвана, хотя прежнего беспрекословного подчинения уже не было.

Очень интересной была встреча в вагоне с несколькими немецкими пленными где-то под Пермью. Эти пленные работали на каком-то заводе и ехали в Пермь покупать не то продукты, не то материал для работы. Солдаты сейчас же забросали их вопросами о настроении немцев в армии, и видно было по всей беседе, что нет никакой вражды, никакого озлобления, а скорее взаимная жалость.

У солдат была в распоряжении одна верхняя полка, вот мы с ними условились, что, после того как они выспятся, они будут пускать меня спать. У меня было только крошечное место для сидения. Когда ночью все располагались на ночлег, то я не могла двинуть ни рукой, ни ногой. Каждое утро (путь продолжался 7 суток) солдаты говорили мне: «Ну, мамаша, теперь твой черед, ложись слать». Когда они, наконец, дознались, что я политическая ссыльная, то отношение их ко мне стало еще лучшим. Начались расспросы о всевозможных политических и иных делах. Так мы и доехали до Петербурга.

В Петербурге

(февраль 1917 г. — март 1919 г.)

В Петербурге я немедленно связалась с В. М. Молотовым, работавшим секретарем Русского бюро, М. И. Ульяновой и другими товарищами и сразу вошла в партийную жизнь. Обратно в Сибирь я не вернулась, так как серьезно заболела, и в связи с этим срок пребывания в Петербурге был мне продлен.

24 февраля 1917 г., перед самой революцией, я вместе с отцом была на собрании адвокатов, где выступал Керенский с докладом о событиях в городе, о забастовке и демонстрации рабочих 23 февраля. После собрания поздно ночью явилась к нам полиция и произвела обыск в комнате, где я жила. Хотя ничего и не нашли, но все же арестовали меня и отвели в полицейский участок. Там я застала в камере одну женщину, но в течение дня нас набралось 18 человек. Тюрьмы были переполнены, и жандармы размещали арестованных по участкам.

В камеру доносилась стрельба, и каждый раз при ее усилении мы радовались — мол, наша берет, а при ослаблении падали духом — плохо, мол, наше дело. Вечером 27 февраля (12 марта) после обычной проверки в участке установилась необычайная тишина. После проверки надзиратели обычно сходились, пили чай и беседовали, а тут — ни звука. И вдруг необыкновенный шум — раскрывается дверь, врывается группа мужчин. Мне показалось, что ворвались черносотенцы. Они кричали: «Выходите, вы свободны!». Я была старшей в камере, и получилось так, что все женщины стали за мною, как цыплята за наседкой, и спрашивают меня:

— Елена, что делать?

У меня мысль: черносотенцы пришли нас убить, но если мы выйдем наружу, то там все же можно бежать и спастись.

— Айда, идем! — говорю я.

Все мы захватили подушки и одеяла, которые были у каждой, и пошли за мужчинами. Выходим во двор, но мужчины идут не на улицу, а во второй двор. Ну, думаю, не иначе как убивать ведут. Но оказалось, что во втором дворе находится пожарная команда. Отсюда был выход на Сергиевскую улицу (теперь — улица Чайковского). Пожарники встретили нас криками «Ура! Свобода!» и махали своими шлемами. Так мы были освобождены восставшим народом.

На другой день, 28 февраля, я с утра пошла к известному адвокату Н. Д. Соколову, уверенная, что он знает положение. Но уже на Воскресенском проспекте (проспект Чернышевского) мне повстречался грузовик с солдатами и рабочими, разбрасывавшими листовку Петроградского Совета рабочих и солдат, извещавшую о создании Совета.

В первые дни Февральской революции, когда солдатские массы, сыгравшие такую крупную роль, стали выбирать своих представителей в Совет, в небольшом зале Таврического дворца (направо от Екатерининского зала) собрались представители от рабочих и солдат. Многие рабочие тогда колебались, не зная, как быть, возможен ли объединенный Совет рабочих и солдат, так как солдаты будут в большинстве и тогда вряд ли будет возможно рассчитывать на руководство социал-демократов (большевиков). Знаю, что по этому поводу были очень горячие споры и что долго не приходили к какому-либо решению, пока не приняли компромисса — создали солдатскую секцию.

Листовку я отнесла домой и опять побежала к Соколову. Он сказал, что идет в Таврический дворец, где заседает Совет. Я пошла с ним. Там меня увидел В. М. Молотов и дал мне поручение встречать всех большевиков, возвращавшихся из ссылки, и регистрировать их. И вот я опять секретарствую.

Быть секретарем в то время — это значило быть человеком «на все руки». В мои обязанности, во-первых, входил прием товарищей и ответ на все их вопросы по всем областям партийной деятельности, снабжение их литературой, во-вторых, ведение протоколов заседаний Оргбюро, в-третьих, писание и рассылка всех директив ЦК, в-четвертых, финансы.

В переписке ЦК партии с местными организациями в 1917 г. большое место занимает переписка с Действующей армией. Когда знакомишься с письмами, то видишь, какую огромную роль сыграла армия в подготовке к Октябрю. Мобилизованные в 1916 г. в армию большевики сумели провести большую работу среди солдат. Результаты большевистской пропаганды и агитации нашли свое отражение в письмах из Действующей армии. ЦК в своих письмах отвечает на бесчисленные запросы о литературе и о программе партии и дает указания, как строить первичную организацию, как вести агитацию и как вообще вести работу.