Чтение онлайн

В созданную нами организацию взаимопомощи каждый вносил посильную сумму. Административно-ссыльные могли вносить хоть 10 копеек, но это был членский взнос, и, следовательно, человек пользовался всеми правами члена, а не был «на милости» у имущих.

Мне пришлось писать немало писем в разные края и страны с просьбой о денежной помощи ссыльным. Писала я и в США, где выходил журнал (или газета) «Новый мир». Об этом сохранилось даже документальное свидетельство — мое письмо в «Новый мир», напечатанное в американском органе МОПР в 1933 г., в день моего 60-летнего юбилея.

Затем мы поставили вопрос о культурных задачах, и тут тотчас же произошла группировка по партийной принадлежности. Образовалась группа большевиков, создали нечто вроде школы, читали рефераты, выписали нашу большевистскую газету и журнал «Просвещение» и стали даже отзываться на события внешней жизни резолюциями, подписывая их «группа ссыльных одной из волостей Канского уезда».

Конечно, одним своим селом мы не ограничивались, а имели сношения и с другими селами. Я пыталась завязать сношения с селами всей Енисейской губернии, где оказывались товарищи, мне знакомые, или через знакомых. Связи были даже в Иркутской и Томской губерниях.

1 мая мы устроили маевку. Жило нас в Рыбном большевиков, меньшевиков и эсеров около 40 человек. Маевку мы проводили совместно. Нужно было усыпить бдительность пристава и двух стражников, которые, конечно, получили строгий приказ «пресечь» всякую демонстрацию, манифестацию и вообще «сборище». Было решено небольшими группами, в 2–3 человека, и в одиночку отправляться гулять в самых разнообразных направлениях в тайгу, а там сойтись на определенной полянке, хорошо замаскированной деревьями, но вместе с тем расположенной так, что мы видели окрестности и дороги. Это давало нам возможность наблюдать за полицией, и мы действительно видели, как стражники рыскали по всем дорогам и искали нас, но так и не нашли.

Собравшись на поляне, мы выслушали выступления двух-трех товарищей, затем пели революционные песни, а затем каждый, кто хотел, рассказал о тех маевках, в которых ему пришлось принимать участие. В том же порядке, как пришли, мы разошлись и вернулись в село.

И вдруг в конце июня — у меня обыск, безрезультатный, конечно. Еще через несколько дней пристав вызвал меня к себе и объявил, что я высылаюсь в гиблый Туруханский край и что на сборы дается мне 2 часа. Таким же образом был выслан в Туруханский край Сурен Спандарян. Стражник, который повез меня на станцию Уяр, откуда поездом доставил меня в красноярскую пересыльную тюрьму, спрашивал по дороге, почему меня высылают, ему это, дескать, совершенно непонятно, так как пристав только несколько дней тому назад спрашивал его о новых ссыльных, и он ответил приставу, что, кроме похвалы, он ничего сказать не может, что я, в частности, никуда даже не хожу, кроме как на почту. А я уезжала несколько раз в Перово, в Нельское и даже в Канск. Ясно было, что поступил какой-то внешний донос. Теперь я предполагаю, что как высылка из Рыбного, так и удаление меня из Ачинска и обыск в Курагине были произведены по указаниям или по доносам Малиновского, на имя которого посылались мною резолюции и сообщалось о положении в ссылке. Туруханск был мне, однако, заменен по состоянию здоровья селом Бейским, Минусинского уезда.

Находясь в красноярской тюрьме, я узнала от тюремного надзирателя о том, что началась война с Германией. Уже в тюремной камере у нас пошли разговоры о том, как же мы, большевики, относимся к войне. Споры были большие, и не сразу мы поняли линию В. И. Ленина, т. е. позицию «война — войне». Помню, что когда меня везли из Минусинска, куда меня доставили из Красноярска на пароходе, то мы остановились в селе Шушенском для смены лошадей. Там я встретилась с кем-то из местных ссыльных большевиков, который уже совершенно определенно разъяснил мне ленинскую позицию.

Здесь мне хочется рассказать о том, как я «плыла» из Красноярска в Минусинск по Енисею. Поместили меня, конечно, внизу, где видеть берега реки можно было только через круглое окошко. Берега Енисея были так интересны, что я буквально весь день простаивала у окна и достоялась до боли в затылке. Смотришь на берег и видишь пласт ляпис-лазури, а там еще более мощный пласт малахита. Просто глаза разбегались. И думалось о том, какие неиссякаемые богатства таят Енисей и Сибирь.

Енисей, как и другие сибирские реки, имеет свои особенности. Так, например, половодье наступает два раза. Сначала тают степные снега, а их за зиму насыпается достаточно, так как уже к 1 октября выпадает снег, или, как говорят сибиряки, «покров землю покрыл» (по христианской религии 1 октября — праздник «Покрова»). А затем солнце добирается до снега в лесу, в тайге поместному, и тогда опять половодье — «таежное». В 1916 г. весна была запоздалая. Помню, отправились мы на маевку по снегу. В этот год оба половодья слились, и Енисей разлился так, что вырвал телеграфные столбы. Минусинск недели две был оторван от внешнего мира, так как и почтовое сообщение, шедшее от Ачинска по тракту, тоже прекратилось. Разлив был такой, что пароход приставал не у пристани на берегу, как обычно, а причаливал к центральной площади у местного собора.

В селе Бее я не нашла никого из ссыльных, кроме одного товарища, работавшего в нескольких верстах от села на заимке. Позднее в Бею приехал ссыльный большевик Андрей Петрович Спунде. Но у меня быстро установились связи с Минусинском, и я начала переписываться с В. А. Ватиным (Быстрянским), врачом П. А. Голубковым и с Я. М. Свердловым, находившимся в Туруханске.

До весны я прожила в Бее, а потом получила право поехать в Ачинск, куда ко мне должны были приехать на свидание «престарелые родители», как я писала в своем прошении. Там я быстро устроилась на работу в каком-то учреждении, где пригодилось мое знание иностранных языков, и, кроме того, я давала уроки. Вела я там и партийную работу, так как в Ачинске было много военнопленных и солдат, среди которых мы, большевики, распространяли листовки.

Из Ачинска, как и из Беи, я рассылала переписанные от руки статьи из наших большевистских органов и вообще сообщения большевистского центра. Кончилось это тем, что пришло распоряжение о высылке меня в село Курагино, Минусинского уезда. По пути туда я добилась в Красноярске приема у губернатора, которому я жаловалась на высылку, говоря, что он лишил меня заработка. Губернатор сказал мне на это, что у меня слишком большая переписка. Дело было именно в тех письмах, в которых я рассылала материалы. Письма эти я отправляла заказными, так как за каждое недоставленное почтой заказное письмо она обязана выплачивать автору письма 10 рублей. Оказывается, письма перлюстрировались, но посылались адресатам, чтобы не вводить почту в расход.

Из Курагина удалось установить более прочные связи с Минусинском. Здесь уже мы вместе с В. А. Ватиным, П. А. Голубковым и другими товарищами стали вести определенную «пораженческую» кампанию посредством писем-прокламаций. Мы составляли эти письма и затем, после общей редакции, переписывали от руки. Они делали это в Минусинске, а я — в селе Курагине. В этом помогала мне Эмилия Солин (ссыльнопоселенка, погибшая впоследствии во время колчаковщины), потом мы привлекли к этому делу И. С. Бузулаева, местного жителя, который служил в каком-то минусинском учреждении и имел в своем распоряжении пишущую машинку. Этих бюллетеней мы выпустили, если мне не изменяет память, шесть или семь. Рассылали мы их главным образом по Сибири, но попадали они и в Европейскую Россию.

Осенью 1916 г., возвращаясь в Петербург, я захватила с собой комплект этих бюллетеней. Мне удалось провезти их в коробке с двойным дном, которую сделал мне один из ссыльных товарищей. В Петербурге я передала эти бюллетени Шляпникову, который был тогда членом Русского бюро ЦК. Дальнейшая их судьба мне неизвестна [22] .

Основной задачей этих писем было осведомление ссыльных о большевистской позиции по вопросу о войне. В них мы проводили ленинскую линию «война — войне». В них же было определено наше большевистское отношение к мобилизации административно-ссыльных в 1916 г. Между нами и меньшевиками шли споры об отношении к этой мобилизации. Меньшевики не желали идти в армию, говоря, что, если у них, административных ссыльных, отняты гражданские права, то нечего им нести и обязанность военной службы. Мы же говорили, что эта мобилизация дает нам, большевикам, возможность вести широкую агитацию и пропаганду в рядах царских войск против этой войны. Наша линия в Минусинске восторжествовала.

Такую переписку мы вели все лето 1916 г. Но я лично вела еще и другую переписку: из нашей заграничной партийной газеты «Социал-демократ», которую мне присылал для прочтения Яков Михайлович Свердлов, я переписывала все материалы о женской конференции в Берне, а потом и о конференциях в Циммервальде и Кинтале. Все эти материалы также рассылались по Сибири.

До тех пор Я. М. Свердлова я лично не знала, не встречалась и не переписывалась с ним, хотя, конечно, и он был в числе корреспондентов Русского бюро ЦК партии, секретарем которого я состояла до ареста. Начавшаяся в Сибири переписка наша, кроме личных писем, которые мы писали друг другу, интересна тем, что мы сообщали по всем имеющимся у нас адресам ссыльных товарищей весь партийный материал, который поступал в наше распоряжение. Яков Михайлович немедленно пересылал его мне, а я переписывала его бесконечное число раз для отдельных товарищей. Бывало и так, что я получала какие-либо печатные партийные материалы, и тогда я, сняв для себя копию, посылала их Якову Михайловичу. У него был свой список адресатов, а у меня свой, и таким образом Сибирь обслуживалась нами совместно.