Чтение онлайн

После демонстрации пели революционные песни, а потом, разбившись на группы, разбрелись по парку, делились воспоминаниями, говорили о недавнем убийстве Гапона, о всей гапоновщине и т. д.

По окончании съезда я передала работу по переправе «Черту», а сама вернулась в Питер и вплоть до ареста 7 июля 1906 г. была секретарем Петербургского комитета вместе с Раисой Аркадьевной Карфункель (от меньшевиков). После Объединительного съезда Петербургский комитет был объединен.

Весной 1906 г. партия проводила кампанию по выборам в первую Государственную думу. По сути дела большевики проводили бойкот Думы. В числе докладчиков был в моем распоряжении Владимир Ильич. Карфункель часто мне говорила: «Какая ты счастливая, что у тебя есть такой оратор, как Владимир Ильич. У меня такого оратора нет».

Когда я вызывала Владимира Ильича на явку, чтобы послать его на собрание, он всегда точно являлся, а после выступления всегда приходил на явку и докладывал — сколько человек было на собрании, какие вопросы были заданы и какие недостатки он заметил в организации, где выступал.

Второй арест и высылка

Этим же летом Петербургский комитет проводил конференцию, заседания которой проходили сперва на Загородном проспекте, в помещении Союза инженеров-путейцев, потом в Териоках (ныне Зеленогорск). Последнее заседание должно было состояться на Английском проспекте, насколько помню, в помещении Союза горных инженеров. Это заседание не состоялось, так как не собрался кворум. Я и Карфункель, как секретари ПК, уходили последними. С нами оставался П. А. Красиков. Вышли мы из помещения и видим, что готовится облава. Перед нами была масса городовых и жандармов. Мы сразу разделились, как бы не имея никакой причастности друг к другу. Однако нас всех троих задержали и отвели в участок, а потом я попала в тюрьму Литовского замка.

Была с нами одна эсерка (имя ее забыла), которая болела, но ее никак не хотели поместить в больницу: Мы пользовались общей прогулкой в саду тюрьмы. Вот мы и решили устроить забастовку — не уходить с прогулки, пока нам не дадут обещания поместить товарища в больницу. Началась беготня начальства, уговоры, но все тщетно. Мы требовали, чтобы пришел прокурор. Наконец, он явился — и наше требование было удовлетворено.

Во время моего пребывания в Литовском замке меня навещал и приносил передачу лакей, служивший у моих родителей, Роман Васильевич Смирнов. Он очень меня любил и несколько раз выручал. Находя запрятанные мною листовки, он приносил их мне. Его потомки и по сей день живут в Ленинграде. Они разыскали меня и до сих пор переписываются со мною. Они хорошо помнят, как Роман Васильевич заботился обо мне.

В Литовском замке наша женская политическая камера установила строгий режим в смысле использования дня. Были часы, когда мы по очереди читали вслух всей камере. Вспоминаю, что читали А. М. Горького. Были часы полной тишины, но в камере было тесно — нельзя было разложить книги и тетрадь для записи. Мы добились того, что двум из нас позволяли заниматься в соседней камере, где нас запирали.

Вскоре после нашей забастовки нас всех из Литовского замка перевели в разные тюрьмы: кого в Дом предварительного заключения, кого в пересыльную тюрьму.

Меня перевели в предварилку. Опять общая камера. Сидела в этой камере со мною племянница Менделеева, эсерка. Она уже несколько ночей подряд дежурила у заключенной, душевнобольной, и совершенно измоталась, обессилела. Она попросила меня подежурить одну ночь у больной, так как вопрос о переводе ее в больницу разрешен, но технически еще не выполним. Прекрасно помню эту ночь. Когда я пришла в ее камеру, заключенная радостно приветствовала нового человека. И сразу она стала рассказывать мне о себе, о своей жизни, и все шло как будто гладко, но, дойдя до определенного момента, она остановилась, сказала: «Я устала». И вдруг, посмотрев в окошко, спросила: «Ведь это голубь пролетел?». Я ответила: «Да, голубь». «Так ведь я понимаю, что у меня перед глазами!» И опять начался старый рассказ о жизни и опять вопрос о чем-то из окружающего и снова: «Так я же не сумасшедшая!». На следующий день ее увезли при помощи Менделеевой в тюремную больницу.

Через несколько дней до нас дошел слух о том, что в пересыльной тюрьме дежурный солдат застрелил одну заключенную, которая взобралась на окошко. Было решено провести демонстрацию протеста, а именно отказаться от прогулки, от посещений и занавесить окна в знак траура. Так мы и сделали все, сидевшие в общих камерах и в одиночках. Я в ту пору уже сидела в одиночке. Конечно, пришедшие на свидание к заключенным и не повидавшие их всполошились, и наша демонстрация получила широкую огласку, чего мы и добивались.

Просидела я в Литовском замке и в Доме предварительного заключения до сентября. А так как у меня, кроме статьи для легальной нашей газеты «Эхо», ничего не нашли, то меня только выслали из Питера. Я уехала на юг — в Сухуми. Отец хлопотал об отмене запрещения мне жить в Питере. И вот в январе 1907 г. я опять в Питере. Меня вызвал к себе градоначальник и добивался от меня слова, что я не буду заниматься революционной работой. Я на все его вопросы отвечала так неопределенно, что он не мог сделать никаких выводов и отпустил меня. Конечно, работы я своей не оставила и снова секретарствовала в Петербургском комитете.

В Тифлисе

Вскоре я заболела туберкулезом и весной 1907 г. уехала в Тифлис. Летом была в Абастумане, а с осени стала заниматься уроками (для заработка) и нелегальной работой в Тифлисской организации партии — в качестве агитатора и пропагандиста в рабочих кружках.

Однако вскоре мне пришлось отойти от этой работы, так как у меня возникли разногласия с местными руководителями по вопросу об отношении к экспроприациям и террористическим актам.

Пятый (Лондонский) съезд партии в это время вынес постановление, запрещавшее членам партии какое бы то ни было участие в партизанских выступлениях, т. е. единоличных и групповых покушениях на жизнь агентов правительства и представителей буржуазии. Местные же товарищи по-прежнему считали, например, вполне допустимым убийство шпика в каком-нибудь темном переулке. Я не могла согласиться с этим.

Выйдя из руководящего кружка, я не отказалась от партийной работы и вела кружок у трамвайных рабочих, с которыми мы изучали Эрфуртскую программу, а потом и у железнодорожников Тифлисского железнодорожного узла.

Одновременно я работала в Тифлисе в школе Общества учительниц. Школа эта была создана учительницами-социалистками (эсерками и социал-демократками). В 1910–1912 гг. я была там сначала только учительницей, а потом — и заведующей. Школа считалась «подготовительной», и ребята поступали в нее, начиная с азбучного класса, а кончали 5 классов, но программа была весьма широкая. Так, во втором классе мы начинали изучение истории первобытного человека. В третьем классе проходили курс русской истории по Ключевскому и параллельно курс древней истории (Египет, Греция, Рим и Восток); в четвертом классе — курс средних веков и в пятом — новую и новейшую историю.

Говорю об этом подробно, так как я вела занятия по истории со второго класса и кончая пятым. Во втором классе я как раз начала с ребятами изучение истории первобытного человека. Учебника у нас не было никакого, и я стала применять особый способ занятий. Географию ребята уже до некоторой степени знали, и вот на географическом материале я приучала детей делать некоторые исторические выводы. Я спрашивала учеников, как они думают, где могли начать люди свою совместную жизнь. Дети, подумав, исходя из своих географических знаний, говорили, например, что таким местом могли быть берега крупных рек, таких, как Нил, или острова Средиземного моря. И тогда мы вместе с ними разбирали, какой могла быть жизнь поселенцев в этих местах. К следующему уроку дети должны были составить план проработанного. План кого-нибудь из ребят разбирался на уроке, а затем на основании этого материала строилась дальнейшая беседа. Вначале ребята говорили, что им трудно, но вскоре работа их увлекла, и занятия пошли живо. Тот же метод проводила я и в следующих классах, но уже на основании тех исторических данных, которые имелись у ребят.