Чтение онлайн

Одновременно я преподавала русский язык и литературу.

В школе было совместное обучение мальчиков и девочек, и росли они настоящими товарищами.

Прием в школу был весьма сложным делом, так как плата за обучение была разная, в зависимости от материального положения родителей. Помню, что один мальчик — пастух платил всего 1 рубль в месяц, а были родители, которые платили по 20 и даже до 30 рублей в месяц. Школьный совет должен был решать, какую сумму взимать с родителей, а вместе с тем надо было так скомбинировать состав учеников, чтобы покрыть платой за обучение все расходы по школе и по оплате труда преподавателей. Весной экзаменов по сути дела не было, но каждый преподаватель обязан был провести «экзаменационный» урок, на котором должен был показать совету на новом материале, как усвоен пройденный курс. Одновременно он должен был продемонстрировать и свой метод преподавания. Хорошая была школа, и очень спаянный был коллектив преподавателей.

Пропагандистскую работу я вела до осени 1911 г., когда Сурен Спандарян и Серго Орджоникидзе вовлекли меня в организационную комиссию по подготовке Пражской конференции, а потом в работу по части издательства и вообще техники Русского бюро ЦК. Поздней осенью 1911 г. у меня на квартире (по Андреевской улице, 13) состоялось заседание Оргкомитета по подготовке конференции. После нее Сурен уехал в агитационную поездку по России. До конференции он не вернулся в Тифлис, так как был выбран делегатом ее. Вернулся он в Тифлис в конце января или в начале февраля.

В состав ЦК, избранного на Пражской конференции, вошли В. И. Ленин, И. В. Сталин, Г. К. Орджоникидзе, Я. М. Свердлов, С. С. Спандарян. Конференция избрала также Русское бюро ЦК во главе с И. В. Сталиным. В Русское бюро ЦК вошли Я. М. Свердлов, С. С. Спандарян, Г. К. Орджоникидзе, М. И. Калинин.

При первой же встрече, рассказывая о работах конференции, приехавший из Праги Спандарян сообщил мне: «Я вам удружил — вас выбрали кандидатом в члены ЦК и назначили секретарем Русского бюро ЦК». С тех пор и до самого ареста я несла эту обязанность.

В одну из поездок из Тифлиса в Баку Сурен был арестован, но просидел недолго и вновь приехал в Тифлис.

Мы в это время вели большую работу по подготовке выборов в IV Государственную думу. У нас была объединенная комиссия с меньшевиками. Но, конечно, мы, большевики, имели и свои предварительные совещания, где вырабатывали положения, которые мы должны были отстаивать на общих заседаниях. Одно из таких предварительных собраний состоялось на квартире Ю. Д. Кобякова — не то журналиста, не то адвоката, который потом оказался провокатором. Впоследствии по нашему процессу ясно было, что он нас выдал.

В это же время у нас шла драка с меньшевиками по вопросу о профсоюзах. Мы вели линию на то, чтобы не только легально использовать профсоюзы, но и создавать в них нелегальные партийные ячейки, которые будут служить нам хорошей опорой. Меньшевики были против этого.

В июне 1912 г. я уехала из Тифлиса в Питер, но по дороге заезжала в Баку, Ростов, Москву, чтобы передать там резолюции и тезисы, принятые на Пражской конференции, переговорить с товарищами о положении дел и установить связи.

Опять за решеткой

Приехав в Питер, я явилась прямо на квартиру родителей. Но оказалось, что там только что побывала полиция. Все комнаты, кроме проходной столовой и комнаты, занятой стариком-лакеем Романом Васильевичем Смирновым, были запечатаны. Приехала я больная, с температурой около 40°. Роман Васильевич предупредил меня об обыске, и я отдала ему спрятать несколько экземпляров тезисов, так как он всегда был посвящен в мою нелегальную работу и не раз прятал мои вещи. Умывшись, я собиралась ехать к брату, но тут нагрянула полиция, осмотрела мои вещи, не нашла ничего, но все же арестовала меня и отвела в участок, дав, впрочем, мне возможность позвонить по телефону брату (мировому судье) о моем приезде и аресте. Брат тотчас приехал в участок, и я успела передать ему деньги (частью партийные) и различные адреса и дела, так что о моем аресте товарищи были тотчас уведомлены. Позднее эти деньги были переданы братом И. В. Сталину.

После двух недель сидения в предварилке и пересыльной тюрьме меня отправили в Тифлис (благодаря хлопотам отца и брата — на свой счет). Обстановка этой поездки была такова, что я свободно могла удрать. Брат предлагал мне это, хотя он и поручился за меня. Но я отклонила побег, так как была уверена в полной своей «чистоте», и только в охранном отделении в Тифлисе, увидав свой портфель с письмами и с архивом ЦК, переписанным моей рукой, я поняла, что села крепко.

Уезжая из Тифлиса, я передала все шифры и всю работу по переписке с ЦК Марии Петровне Вохминой, активному работнику нашей организации [19] . Ей же я оставила для руководства письма Н. К. Крупской, переписанные моей рукой с подлинников, написанных химией.

Из личной переписки я хранила только письма моего мужа Константина Алексеевича Крестникова. Письма эти всегда помещались в маленьком черном кожаном портфеле, с которым я никогда не расставалась. Зная, как я дорожу письмами и опасаясь моего ареста, т. Вохмина, когда я уезжала из Тифлиса, убедила меня оставить ей мой портфель с тем, что она передаст его на хранение знакомой француженке. Но вместо этого она оставила его у себя и после моего отъезда вместе со своими нелегальными материалами, архивом переписки с Ильичем и рукописью Сурена Спандаряна снесла в виде большого пакета к одной своей знакомой, у которой в ту же ночь был обыск и все было найдено. Судя по всем данным процесса, можно было предположить, что эта женщина, муж которой был постоянно безработным из-за своей политической деятельности, рассмотрев по уходе Вохминой пакет и увидев, что в нем нелегальщина, просто донесла полиции, опасаясь, что в противном случае ее муж опять окажется без места.

На допросе в жандармском отделении я дала, конечно, только самые скудные показания о самой себе, о своих родных и т. д., а на вопрос о том, признаю ли я себя виновной по 102 ст. и в принадлежности к РСДРП, я ответила, что на этот вопрос предпочитаю ответить на суде.

После этого меня отвезли в тифлисскую губернскую тюрьму, но посадили не с политическими, а с уголовными. На другой день товарищи подняли скандал и требовали моего перевода к политическим. Явился начальник тюрьмы. Спросив, не досаждают ли мне уголовные, он повел меня в маленькую камеру, служившую амбулаторией, и сказал, что это единственная возможность поместить меня отдельно от уголовных. Я поняла, что тут я буду совершенно изолирована от товарищей, и заявила, что я предпочитаю не лишать арестантов их амбулатории и остаюсь в общей камере, но прошу дать мне в камеру книги из моего багажа, которые были пропущены петербургским жандармским управлением. Эта просьба была удовлетворена. Вся суть была, конечно, в том, чтобы изолировать меня от товарищей, но это администрации не удалось. Я узнала, во-первых, кто сидит, а, во-вторых, в чем суть обвинения. Изоляция имела большее значение для товарищей, чем для меня, так как я показаний не давала. Через два с половиной месяца, однако, я сообщила своему брату об условиях заключения и была переведена под давлением из Питера в общую камеру, где застала по моему процессу Веру Швейцер, Марию Вохмину, Арменуи Оввян. Здесь же были сестры Тер-Петросян — Джаваир и Арусяк — по делу побега их брата Камо [20] из Михайловской больницы.

Сидя в тюрьме, я попыталась оформить свой опыт преподавания истории (в школе Общества учительниц в Тифлисе в 1907–1912 гг.) и написала учебник по истории первобытного человека. Вспоминаю, что начальник тюрьмы Рынкевич очень гордился тем, что у него в тюрьме сидит женщина, которая пишет учебник. Он рассказывал об этом позднее, когда был начальником тюрьмы в Варшаве. Будучи начальником тифлисской губернской тюрьмы, Рынкевич устроил мастерские для уголовных, так как считал, что бездеятельность разлагает человека и губит его в тюрьме.

Учебник я написала до конца и переслала рукопись своим родителям в Петербург. По моей просьбе они переслали ее в издательство «Задруга» в Москву, а оттуда пришел ответ, что она не годится для печати [21] .

Крупным событием в нашей тюремной жизни было известие о неудавшемся нападении на денежную почту на Коджорском шоссе (в сентябре 1912 г.). Нападение совершили боевики под руководством Камо. В январе 1913 г. Камо был арестован и посажен в Метехский замок, а затем приговорен к смертной казни.